6415просмотров

Евгений Гранильщиков vs Роман Волобуев:
С аполитичными говорить не о чем

Центру современного искусства «Винзавод» в этом году исполняется 10 лет. Главное событие юбилейного года — цикл выставок художников, представляющих новое поколение актуального российского искусства «Прощание с вечной молодостью». Сейчас на «Винзаводе» можно увидеть «Последнюю песню вечера» — выставку видеохудожника Евгения Гранильщикова, посвященную поколению Y и политике. Гранильщиков встретился с Романом Волобуевым, режиссером фильма «Холодный фронт», который создал портрет типичного «творческого 30-летнего», и поговорил о том, из чего складываются персонажи, зачем снимать кино о политике и как реагировать на просьбу зрителя объяснить его смысл. В разговоре участвовала редактор рубрики «Как жить» Юлия Гусарова

+T -
Поделиться:
 Фото: Егор Слизяк для Сноб
Фото: Егор Слизяк для Сноб
Евгений Гранильщиков

Юлия Гусарова: Евгений, по-вашему, способность постоянно попадать в истории для режиссера важнее, чем навык работы со сценариями — а если не самому попадать в эти истории, то притягивать их.

Евгений Гранильщиков: Да, притягивать истории, людей — все на свете. Это способность организовать съемку фильма не на уровне текста, а на уровне своей жизни. По крайней мере, это моя методология, а я все-таки занимаюсь не совсем тем, что принято называть кино.

Роман Волобуев: Ну почему, это все же кино. Понимаю, вам безопаснее называть то, что вы делаете, современным искусством, но оно находится исключительно внутри экрана, внешних рамок у того, что вы делаете, нет, то есть нет того, что выводит ваше искусство за пределы кино.

Фото: Егор Слизяк для Сноб
Фото: Егор Слизяк для Сноб

Гранильщиков: Мне кажется, что один из самых смелых жестов для режиссера — начать снимать фильм как бы ни о чем. Но главное, чтобы в конце концов ваша работа действительно не превратилась в фильм ни о чем. В какой-то момент я понял, что всегда снимаю один и тот же бесконечный фильм, полагаясь не на сценарий, а на интуицию, и пытаясь поставить себя в максимально неудобную режиссерскую ситуацию, когда я не знаю, ни что будет в фильме, ни что мне, собственно, дальше делать. Пересматривая ваш «Холодный фронт», я понял, что он тяготеет к этому формату — кино ни о чем. Там хватает кадров, в которых как будто ничего не происходит — актриса сидит, курит. К тому же эстетически этот фильм похож на то, что я делаю, хотя у нас с вами наверняка разные задачи. Трудно объяснить, что же именно общего, потому что самое интересное в кино невозможно описать словами.

Волобуев: Есть мнение, что кино ни в коем случае не нужно объяснять словами. Самое идиотское положение, в котором может оказаться автор, — это положение человека, объясняющего, о чем его фильм. А этот вопрос после премьеры режиссеру задают если не в первую очередь, то во вторую. Теперь мне знакома эта ситуация. В такой момент ты беспомощен, потому что сам не можешь объяснить, что ты делал, и как будто всех обманываешь.

Мне в этой ситуации чуть проще, чем, может быть, другим: я десять лет до съемок первого фильма занимался текстами. Но со временем становилось все сложнее и сложнее работать со словами: чтобы написать полстраницы, я тратил часы, потом дни. Сначала я решил, что это уже Альцгеймер дал о себе знать, а потом понял, что мне просто перестало хватать слов. Я начал искать другие средства для выражения того, что хотел сказать: картинки, звук. И это какая-то глупость — просить пересказать словами то, что ты передал с помощью других инструментов.

Когда я писал про кино и брал интервью у режиссеров, заметил одну закономерность: чем лучше, афористичнее, интереснее человек объясняет свое кино, тем большая … (ерунда. — Прим. ред.) это кино. Вуди Аллен, говоря о своих фильмах, рассказывает в основном о том, как ему было плохо во время работы. Дэвид Финчер не может связать двух слов в интервью. Раньше он вообще не общался с прессой, пока большие боссы киностудий не заставили его делать это для промоушена.

В общем, трактовка и кино, и современного искусства — дело зрителя, в том числе и платного зрителя, коими являются кинокритики и культурологи. Хотя, когда мы принимаем такие правила, мы даем огромное пространство для мошенничества: можно же сделать полную ерунду и потом сказать, что за этим стоят огромные пласты смысла. Но на то и существует критический цех.

Фото: Егор Слизяк для Сноб
Фото: Егор Слизяк для Сноб
Евгений Гранильщиков

Гранильщиков: Недавно я очень эмоционально поговорил с журналистами «Первого канала» о выставке «Последняя песня вечера», которая открыта сейчас на «Винзаводе», — они немного вывели меня из себя просьбами объяснить, о чем эти работы. Современное искусство — это язык. И это как с любым другим языком: если вы его не знаете, то не можете на нем и говорить. Журналисты требуют от меня не только адекватного перевода, что совершенно справедливо, но они, по-моему, бессознательно предъявляют мне претензию, что это сложно и непонятно. А искусство должно быть, по их мнению, понятным. Почему-то многим кажется, что они что-то понимают в живописи эпохи Возрождения, хотя это такая же сложная система языка.

Волобуев: Я хочу защитить журналистов «Первого канала» и тех, кто уверен, что понимает живопись Возрождения. Когда тебе 12 лет и ты разглядываешь «Освобождение Святого Петра из темницы» в толстом альбоме по искусству, ты не в полной мере понимаешь сюжет. По крайней мере, когда мне было 12, к религии было другое отношение, мало кто знал библейские сюжеты и мог считать культурные коды, с которыми работали художники Ренессанса. Тем более неискушенный человек не знал об отношении этих художников к античности и к готике. Не было интернета, где можно было быстренько посмотреть, кто такой святой Петр, как он оказался в темнице, почему ангел вытаскивает его оттуда и почему римские легионеры валяются и спят. Но картина все равно впечатляла! Потому что все эти культурные коды, важные для понимания живописи Ренессанса, не так важны, как сам объект прекрасного, который создал художник. Так что, когда мы обижаемся на зрителей, журналистов «Первого канала» и всех, кто требует объяснить наше творчество, мы должны понимать, что в этом отчасти есть и наша вина: мы не создали объект прекрасного. Когда он есть, ты можешь ни хрена не понимать про него, но он «работает».

Фото: Егор Слизяк для Сноб
Фото: Егор Слизяк для Сноб
Роман Волобуев

Гранильщиков: Проблема в том, что те журналисты «Первого канала» решили просто не смотреть выставку: они зашли, взяли у меня комментарий и ушли.

Волобуев: Некоторой защитой художника от вопросов «О чем это?» служат кураторские тексты.

Гранильщиков: Вообще, это традиция концептуального искусства, когда текст был частью работы. В «Последней песне вечера» я решил отказаться от кураторских текстов. Вместо них сейчас на выставке висят мои письма, адресованные то ли моей девушке, то ли зрителю, их смысл немного размыт.

Волобуев: Мне всегда хотелось вот что сделать: в синопсисах, аннотациях и кураторских текстах написать что-то, не имеющее отношения к выставке или фильму.

Гранильщиков: Это Кабаков делал!

Волобуев: Великие все придумали до нас.

Гранильщиков: Я бы аннотации к фильмам использовал как сценарий. Иногда это такая поэтическая отсебятина!

Гусарова: Когда 99,8 процентов людей собираются пойти в кинотеатр, они боятся идти неподготовленными, и даже трейлера в некоторых случаях бывает мало.

Волобуев: Конечно, боятся, ведь они хотят гарантированно выйти из зала счастливыми, почувствовать себя чище и светлее, абсолютно этого не заслужив.

Фото: Егор Слизяк для Сноб
Фото: Егор Слизяк для Сноб
Роман Волобуев

Гусарова: Человек, с которым я ходила на «Холодный фронт», весь фильм тыкал меня в бок и говорил: «Я больше не могу! Ничего же не происходит, где триллер-то? Скучно, капец!» А я ему: «Слушай, вот эти люди, герои — они и происходят!» Эти персонажи невыносимы, потому что они слеплены из реальности. «Сноб» номинировал фильм «Холодный фронт» на премию «Сделано в России», потому что наконец-то сняли кино про особую породу молодых людей, мечта которых — сидеть где-то в Европе на берегу моря с ноутбуком и что-то писать. Мечта-мудборд.

Волобуев: Мне потом от многих знакомых приходили одинаковые по интонации письма со словами: «Какого хрена?» Видимо, при просмотре узнавали себя или истории, которые в их жизни случились, и обижались.

Гусарова: Евгений, а вы персонажей своих работ из чего собираете?

Фото: Егор Слизяк для Сноб
Фото: Егор Слизяк для Сноб
Евгений Гранильщиков

Гранильщиков: Я не занимаюсь разработкой персонажей и снимаю непрофессиональных актеров, которые могут правдиво сыграть, пожалуй, только самих себя. Меня больше интересуют не характеры персонажей, а время, которое их обволакивает, ситуации, в которые они попадают. Эти ситуации я где-то случайно подсматриваю, запоминаю или придумываю. На выставке «Последняя песня вечера» есть одно короткое видео, на котором молодой человек ходит вдоль старого кинотеатра с букетом в руке, говорит по телефону и в такт своего разговора разбивает букет о стену. Прообраз этого персонажа я увидел в московском метро: он стоял в углу с цветами и шариками, словно его наказали, и разговаривал по телефону. И он, в отличие от моего героя, был абсолютно неподвижный. Я стал свидетелем этой сцены два года назад, но воспроизвел ее в своей видеоработе только сейчас, изменив харизму и хореографию героя.

Волобуев: Покойный Тони Скотт, который снимал веселые красочные боевики, говорил, что в его фильмах не было ни одного выдуманного персонажа. Даже за каким-то третьестепенным персонажем, официанткой, которая открывала дверь главному герою, стоял кто-то из его знакомых. Но это был его специфический метод.

Фото: Егор Слизяк для Сноб
Фото: Егор Слизяк для Сноб
Евгений Гранильщиков

Гранильщиков: Я посмотрел еще ваш сериал «Завтра» (вышла только пилотная серия. — Прим. ред.) — судя по тому, что он был снят в 2015 году, вы его делали параллельно с «Холодным фронтом». И меня удивило, как вы смогли одновременно заниматься историей о политике и совершенно аполитичным фильмом.

Волобуев: Нет, это на каком-то киносайте написали про 2015 год. Мы его придумали сразу после волны протестов, снимали, когда вовсю шло «болотное дело», и закончили делать за месяц до выхода «Карточного домика» в 2013 году. Мы со вторым сценаристом Еленой Ваниной, конечно, смотрели старый, британский мини-сериал «Карточный домик» и знали, что Финчер делает новый.

Сначала сериал «Завтра» был комедией про либеральную оппозицию, и мы над ней страшно издевались. Он о том, что будет, если условные «мы» придем к власти. Но потом, когда мы увидели, как людей начали сажать в тюрьмы, мы его переделали. Потому что смеяться над теми, кто близок тебе по политическим взглядам, — это о’кей, а смеяться над теми, кто отъезжает в лагеря, не очень хорошо.

Мне кажется, если человек считает себя аполитичным, то с ним особо не о чем разговаривать. Было время, когда все, что бы я ни писал, было о политике. Большой канал заказывает триллер про мутантов — я сажусь работать и через некоторое время осознаю, что из сценария торчит омерзительная политическая аллегория. Когда актрисы Света Устинова и Даша Чаруша пришли ко мне с идеей сделать «Холодный фронт», я подумал: «Наконец-то в нем не будет ничего про политику». Я заканчивал работу над фильмом, когда падал малайзийский боинг и происходили другие страшные вещи. А я сидел в Риге и дописывал историю о каких-то девочках и мальчике, которые тусят на берегу моря во Франции. И в этот момент я испытал невероятное отвращение к своим героям и понял, что вот это отвращение и есть мое политическое высказывание. Потому что, когда ты снимаешь совершенно аполитичное кино, это либо и есть такая форма политического высказывания, либо это невозможно смотреть. 

Фото: Егор Слизяк для Сноб
Фото: Егор Слизяк для Сноб
Роман Волобуев

Гусарова: Евгений, а у вас какие отношения с повесткой дня?

Гранильщиков: Я не умею снимать неполитические вещи. Мне иногда кажется — но я до конца не разобрался, — что я снимаю кино, собственно, для того, чтобы включать в него определенные политические нарративы. «Последняя песня вечера» — про отношения, любовь и политику. Либо актеры в кадре говорят о политике, обсуждая новости, либо каким-либо еще образом показано действие политических механизмов. Я год документировал все выходившие в медиа новости. Мне хотелось, что чтобы они где-то остались, чтобы весь этот странный информационный поток как-то был зафиксирован.

Гусарова: И как вы за этим потоком наблюдали? Смотрели как комиксы или проживали все, что видели? 

Гранильщиков: Да, слово «проживать» довольно точное. Возможно, я очень сентиментальный. Герои «Последней песни вечера» с головой погружены в этот поток новостей, мы вместе проживаем их, погружаем себя как в холодную воду. Мне не кажется удачным словосочетание «гражданская ответственность», но это примерно то, что я чувствую, когда впускаю политику в свои работы. Мне необходимо, чтобы все это было. И эта необходимость была все то время, что я снимаю свои фильмы, хотя по мне, возможно, этого не скажешь. 

27 июня эстафету «Прощания с вечной молодостью» на «Винзаводе» подхватит группировка «ЗИП», которая представит паблик-арт «Равновесие с небольшой погрешностью», посвященный революции 1917 года.

Читайте также

 

Новости наших партнеров