Все новости
Редакционный материал

Можно ли брать грех на душу ради благополучия своего единственного ребенка?

История одной непростой исповеди
29 марта 2021 10:50
Иллюстрация: Veronchikchik

«Все счастливые семьи похожи друг на друга, каждая несчастливая семья несчастлива по-своему» — эту цитату часто вспоминают и даже дискутируют: счастливые или все-таки несчастливые семьи похожи друг на друга? Я не смогла бы принять в этом споре участие, так как мне кажется, что похожи и те, и другие. Дети не слушаются, но все равно они счастье и их любят, а потом они обманывают (или оправдывают) ожидания родителей, но это уже не имеет особого значения, так как меняются сами родители и окружающий мир, молодые люди женятся по любви или расчету, а после любовь куда-то девается, или возникает новая, иногда прямо из того расчета. Смысл жизни теряется и снова находится как будто только для того, чтобы потеряться опять. 

Но иногда на моем профессиональном горизонте возникают истории, которые трудно забыть, и так же трудно дать им оценку, уложить на какую-то внутреннюю полочку. Прежде, когда я была моложе, я все-таки пыталась оценивать и классифицировать их, потом — перестала и пробовать. Сегодня — одна из таких историй. 

Пожилой мужчина, весьма пожилой. Сидит на банкетке у кабинета, сложив на коленях руки, явно привыкшие к тяжелой физической работе. Голубовато-седые волосы, почти не поредевшие с годами, аккуратно зачесаны назад со лба, белая рубашка застегнута до последней пуговицы, стягивающей морщинистую шею. Некоторое время жду, может быть, подойдет оставшаяся часть семьи, потом спрашиваю: 

— Вы ко мне?

Мужчина нервно приглаживает и без того идеально лежащие волосы и констатирует: 

— К вам. 

«Интересно, на кого же он, вот такой, будет жаловаться? — думаю я. — На внуков? На детей? На невестку?» 

— Тогда проходите. 

Представляется: Павел Иванович. Сразу после говорит, делая при этом странное движение — как будто хочет поклониться, сидя в кресле: 

— Простите меня, Екатерина Вадимовна. 

— Да вроде не за что еще, — усмехаюсь я. Усмешка выходит кривоватой: откуда-то я уже знаю, что этот пожилой человек пришел ко мне с чем-то очень и очень серьезным. 

— А я заранее хочу, — деловито сообщает Павел Иванович и чуть-чуть улыбается в ответ одной стороной узкого рта. — Потом еще извинюсь, что ж, конечно. 

Мне почему-то делается не по себе, хотя мужчина совершенно не выглядит ни агрессивным, ни хоть в какой-то степени неадекватным. 

— Рассказывайте. 

Дальше — рассказ Павла Ивановича. Разумеется, в моем пересказе. Он его готовил. Я думаю, очень-очень долго, может быть, месяцами. Может быть, даже тренировался в одиночестве, перед зеркалом. Не привык он в своей долгой жизни рассказывать что бы то ни было. Иногда он сбивался и замолкал. Я терпеливо ждала, пока он соберется с мыслями. Иногда начинал бормотать себе под нос, и я его совсем не понимала, просила повторить еще и еще раз. В острые моменты он не мог закончить фразу, и мне приходилось предлагать варианты, а он подтверждал мои слова кивком головы или отрицал ее же мотанием из стороны в сторону. Но в конце концов он рассказал все, что хотел. 

Со своей будущей женой Павел Иванович познакомился на комсомольской свадьбе у друзей, в общежитии завода «Электросила». Сам Паша работал на «Электросиле» после окончания училища вместе с женихом, а Маша с невестой учились в одном техникуме. Маша была ленинградка, Паша — приезжий, правда не издалека, а считай что из пригорода — города Любань. 

Маша и Паша сразу понравились друг другу, но телефон он сразу попросить у девушки постеснялся и потом довольно долго решался и добывал номер окольным путем. Когда все-таки позвонил, Маша сделала вид, что не понимает, кто это и зачем. Потом, уже после свадьбы, призналась, что все помнила, но была обижена долгим молчанием.

Ухаживание длилось почти полтора года. Ходили в кино, в кафе-мороженое, гуляли по набережным за ручку, катались в парках на лодке. Расставаясь, целовались.

Маша представила Пашу родителям. Квартира была с полированным гарнитуром и салатом с майонезом и огурцами зимой — Машина мать работала в торговле. Паша стеснялся предложить Маше поехать знакомиться в Любань — его семья жила в довоенном бараке со щелями в стенах, на обоях зимой нарастал иней. Маша обижалась. 

Машина мать, грубоватая, крашенная в ослепительно рыжий цвет женщина с губами в размазавшейся алой помаде, в конце концов поставила вопрос ребром:

— Ты, Паша, вообще об чем себе думаешь-то касательно нашей дочери? Это у тебя чего такое за рассусоливание-то вторым годом пошло? Ей, между прочим, уже двадцать третий год, и нам ее судьбу серьезно решать надо! 

— Я думаю на вашей Маше жениться, коли будет на то ее согласие! — серьезно ответил на наезд Паша. 

— Вот мужик и сказал! Вот и отлично! — потирая ладони, обрадовалась будущая теща, и все завертелось…

Свадьба была на 70 человек. Пашины родители и трое друзей с завода жались в углу. На свадебном столе, кажется, была даже черная икра. Играл приглашенный оркестр. Маша в белом платье в пол, с прической, стягивающей веки к вискам, и с каким-то диким макияжем была похожа на японку из театра Кабуки. Целуясь напоказ под рев свадебных гостей, она шептала: «Не бойся, Паша, это скоро кончится». 

Жили хорошо. Маша тоже работала в торговле, и даже в совсем дефицитные времена у них все было. От «Электросилы» Паше дали комнату. Теща с тестем помогли превратить ее в кооперативную квартиру. Но не было детей. Паша сначала расстраивался только из-за Маши — что она переживает, а сам думал: что ж, мы еще молодые, поживем для себя. Потом и сам заскучал: а чего вечерами делать-то, кроме как перед телевизором сидеть? Предложил: давай, Маша, собачку, что ли, заведем? Маша заплакала. Теща почти непрерывно таскала дочь к каким-то старушкам-ворожеям и водила к врачу. Исподволь Паша узнал: она и сама с трудом забеременела, и после Маши хотела еще ребенка, но так и не получилось.

Шли годы. Паша в общем-то смирился, ему и с Машей вдвоем было хорошо, копил деньги на машину. Потом однажды поехали в Крым в отпуск, а когда вернулись, Маша вдруг, покусывая пальцы, призналась на деревенский совершенно манер: «Паш, ты знаешь, а я, кажется, понесла». Паша сначала не понял: что понесла? куда? А потом, догадавшись, даже сам удивился нахлынувшей бешеной радости. Схватил, закружил, засмеялся, потом едва не заплакал. 

Дочка родилась с голубыми глазами и золотыми волосами. Пашина мать сказала тихонечко: «В нашу деревенскую родню, они все вот такие были — небо да пшеница». «Вот еще! Никакой у нас деревни!» — фыркнула теща.

Маша с годами все больше походила на мать. В перестройку работала на рынке, открыла в себе предпринимателя, у нее было десять ларьков и два магазина. Паша с приятелем тоже попробовал сделать кооператив, но они быстро прогорели. А дочка Валя любила читать, рассматривать картинки, ходила в юннатский кружок, хорошо училась в школе. 

— Умница наша! — умилялись вместе Маша и Паша. — Красавица! 

Паша любил дочь так, как и не думал, что вообще может любить. 

После школы Валя поступила в библиотечный институт, а в 19 лет собралась замуж за 20-летнего парня, только что вернувшегося из армии. Пытались отговаривать. «Я его люблю!» — «Ну подождите еще, погуляйте, присмотритесь друг к другу…» — «Я жить без него не могу ни минуты!» 

Парень Максим был легкий, веселый, курчавый. Соглашался: «И я вашу Валю ох как люблю!» Потом стало уж все равно: Валя забеременела. Быстренько сыграли свадьбу. Стали жить. Родился мальчик. Назвали Павлушей в честь деда. Максим подкидывал его к потолку и смеялись все втроем: мама, папа, сын. Паша тоже старался смеяться, но почему-то получалось не очень. Маша, хихикая, тыкала его в бок: «Ревнуешь дочь, старый ты дурень. Радуйся, ну!»

Сложили вместе сбережения двух семей, купили молодым квартиру. Валя сказала: хочу еще ребенка, у меня братьев-сестер не было, пусть у Павлуши будет. Беременность, в отличие от первой, была тяжелая, родился мальчик со множественными поражениями. Сначала все было не совсем понятно, но где-то через полгода врачи сказали определенно: ни ходить, ни говорить, вообще ничего. Плюс судороги — по много раз на дню.

Валя ухаживала как могла. Не спала ночами — следила. На маленького Павлушу не хватало ни сил, ни времени. Максим и бабушка с дедушкой старались компенсировать — но они все работали. На лечение и попытки реабилитации уходило очень много денег. Через два года Максим с Павлом Ивановичем выпили водки на их кухне, и молодой мужчина сказал: не могу больше! Я ей предлагал: давай сдадим его. Он же все равно не понимает. Она говорит: нет, мы его родили, почему кто-то должен за ним ухаживать? Я сама. Ну сама так сама. Деньги я, конечно, всегда давать буду. Но видеть эту нежизнь каждый день и в ней быть — не могу. Может, Павлушу потом смогу забрать, как сам устроюсь, чтоб хоть у него нормальная жизнь вышла. А вы, Павел Иванович, можете мне прямо сейчас морду набить — за дело будет. 

— Погоди немного, не решай сейчас, — сказал Павел Иванович. — На лето мы их к себе на дачу заберем, все отдохнут немного. 

Дача — летний дом на шести сотках и сарай, колодец и удобства во дворе. Маша в охотку копалась на грядках, Павлуша гонял по пыльной дороге на трехколесном велосипеде и купался в карьере с головастиками и пиявками. Максим приезжал на выходные, привозил чупа-чупсы сыну и пирожные жене, смеялся, как когда-то прежде. Павел Иванович полностью взял на себя уход за маленьким Кириллом. У Вали на щеках впервые за три года появился намек на румянец, в мышасто-серых глазах чуть-чуть заголубело. Однажды вечером она прижалась щекой к плечу отца и сказала: 

— Папа, я так тебе благодарна. Я знаю, что потом надо опять возвращаться туда. И Максим скоро от нас уйдет, это я тоже знаю. Но я никогда не забуду, вот это последнее лето, когда мы все вместе, ты мне позволил, я буду вспоминать и радоваться...

В середине августа, за два дня до окончания отпуска, Павел Иванович выскочил на крыльцо и крикнул дочери: 

— Валя, беги к амбулатории, к автомату, вызывай скорую! Кириллу совсем плохо!

Дочь привыкла слушаться отца. Бросила тяпку и побежала. Маша, тяжело переваливаясь (с годами сильно растолстела), неторопливо пошла к мужу, вытирая испачканные руки и пристально глядя ему в глаза.

Скорая приехала через полтора часа. Кирилл был уже мертв. Узнав подробности его состояния, медики покачали головами и сказали старшему поколению внизу, заполняя бумаги: ну что ж, все, получается, отмучились.

Маша кивнула. Павел Иванович сидел, выпрямившись, на стуле.

Когда тело Кирилла увезли, а Валя рыдала наверху, лежа поперек пустой кровати, случилось необыкновенное: торговка Маша, толстая, с заплывшими глазами и грязью под ногтями с облезшим маникюром, вдруг процитировала Достоевского:

«— Как кто убил?.. — переговорил он, точно не веря ушам своим, — да вы убили, Родион Романыч! Вы и убили-с…» 

Павел Иванович ничего не ответил.

— Ну, давай тогда за упокой его души водки, что ли, выпьем, — сказала Маша и, с трудом поднявшись, двинулась к холодильнику доставать закуски. Проходя мимо лестницы, заорала в полный голос: — Валька! Кончай реветь! Иди сейчас сюда! Кирюшу поминать будем!

Максим и Валя развелись буквально через год. Что-то у них там расклеилось, Павел Иванович даже и не пытался вдаваться. Пару лет Валя с Павлушей жили с родителями, и это были в общем-то счастливые годы. Потом, устроившись на работу в издательство, Валя встретила мужчину по имени Александр и спустя год вышла за него замуж. Александру было уже за сорок, он хорошо отнесся к Павлуше, но очень хотел своих детей. Родился сначала мальчик, потом девочка, оба здоровые. 

Александр во всем Вале помогал, пока дети были маленькие, и помогает сейчас. У них хорошая, спокойная семья. Павел Иванович бывает у них регулярно, но нечасто, можно сказать, с официальными визитами. С Александром у него отношения хорошие, но не близкие. Маша в молодости мужем немного помыкала, но после случившегося перестала, как отрезало, и до самой своей смерти (она умерла от осложнений диабета два года назад) смотрела на него с некоторой опаской. Павлуша уже вырос, работает и живет отдельно, со своей девушкой. Иногда говорит Павлу Ивановичу: я всех родных люблю, но с тобой, дед, мне проще и лучше всего. Наверное, это потому, что у нас имена одинаковые. 

***

— Простите еще раз, — сказал Павел Иванович, когда рассказ был закончен. — Теперь-то понимаете — за что? Но рассудите сами: не идти же мне, атеисту, с таким к священнику. Я ж в советские времена еще коммунистом успел побывать, и даже ячейка у меня своя в цеху была. 

— Но как вам вообще пришло в голову прийти в детскую поликлинику? 

— Валя, когда училась, какую-то вашу книжку читала, про беспризорных детей, а потом недавно с дочкой у вас на приеме была и мне рассказала: представляешь, папа, это, оказывается, один и тот же человек! Вот я и приметил себе. Помирать ведь скоро, сами понимаете. 

— Наверное, понимаю, — кивнула я.

Вам может быть интересно:

Больше текстов о психологии, отношениях, детях и образовании — в нашем телеграм-канале «Проект „Сноб” — Личное». Присоединяйтесь

Поддержать лого сноб
23 комментария
Вячеслав Потапов

Больше всего меня поразила здесь цитата из Достоевского, сказанная Машей.

От остального пока воздержусь

Елена Лейв
Вячеслав ПотаповВячеслав, это уже к вопросу о советской школе.
Елена Лейв

Ох, Катерина, и тему же Вы подняли! Решиться публично по такому вопросу высказаться осмелится не каждый. Но тут столько каверзных вопросов. Для внучки ли дедушка это сделал, или для себя, или для всех? Никто кроме него ответа не даст. Дальше вопрос об эвтаназии - единства у общества нет. А тут еще и ребенок, который явно ничего не понимает, то есть нет ситуации, когда он сам хочет. Ну и дальше споры гуманистов и социал-дарвинистов плюс еще религиозные воззрения разных конфессий. И внутреннее отношение к ребенку самой мамы - только ли долг там был или чувства тоже, что он был для нее. Была ли смерть ребенка для нее желаемой, хотя бы очень глубоко внутри себя? Или этот ребенок был ей нужен не смотря ни на что?

Катерина Мурашова
Елена ЛейвЕлена, разумеется все это вопросы, на которые нет да и не может наверное быть однозначного ответа. 
Катерина Мурашова

Здравствуйте.

В рассказе не упомянуто, как именно дед убил внука. Конечно, умолчание - вещь допустимая как для автора, так и для рассказчика. Но это порождает вопросы.
Если убийство было прямым, физическим (подушкой придушил, например), то должны были остаться следы. И сотрудники "Скорой", конечно, должны были их заметить. В других-то случаях они до фонарного столба докапываются.
Если дед просто не дал вовремя лекарство, которое могло бы остановить приступ, то это опять-таки должно было вызвать вопросы. Почему лекарства с собой не было? Если было - почему не дали? Не успели? Всегда успевали, а сейчас - нет? Ну-ну...
Вызвал скорую не сразу? Почему? Был в другой комнате? Что же он больного ребёнка одного оставил?
Если же всё было "по-честному", т.е. дед, увидев, что внуку плохо, сразу побежал за помощью, то при чём тут "грех на душу"? Типичное самообвинение, когда умирает близкий: мол, не сумели, не уберегли и т.д.
Ещё напрашивается такой вариант: никто никого не душил и ни с какой помощью не медлил. Но дед нарочно предложил увезти внука в отдалённое место, чтобы в случае очередного приступа скорая добралась как можно позже.
Что же, тут вопрос только один. А куда остальные смотрели? Не знали, что больница далеко и что Кириллу в любой момент может стать плохо? Получается, они тоже хотели смерти ребёнка и тоже её допустили.
А потом дед во всём и остался крайним: мол, он первым предложил.
Поганая версия, но самая логичная.
С уважением, Екатерина из Омска.
Вячеслав Потапов
Катерина Мурашовадля Екатерины из Омска.
Екатерина, это же не детектив, чтобы проводить такой анализ. С моей точки зрения, в данном рассказе совершенно не важно, что, как и каким образом. Здесь важно, то, что вынесено автором в заголовок.
Катерина Мурашова
Вячеслав ПотаповВячеслав, справедливости ради: заголовок не мой а редакции. Мой заголовок для новеллы был из одного слова - "Отец".
Катерина Мурашова

Здравствуйте! Пишет Вам Екатерина из Новосибирска. 
Хотела бы высказаться по данной теме. Мое мнение, что если такой ребенок дан родителям, то значит это зачем то нужно. И мы можем не знать зачем это испытание в нашей жизни, но нужно пройти его до конца. А здесь дед конечно облегчил судьбу всем, но надо ли было? Во-первых грех на себя взял, во-вторых не дал дочери выбора - проходить ли это испытание до конца. 
Хотя легко так рассуждать, не побывав в его шкуре. Но у меня есть пример знакомой, у которой была такая же ситуация с тяжелобольным лежачим ребенком. Да, от неё ушёл муж, она не могла несколько лет полноценно жить и работать, ей не хватало времени на старшего...  В итоге ребенок умер, но сам, в отведенное ему время. Знакомая эта прекрасный человек: добрая и отзывчивая, и отлично вырастила  старшего сына, со временем у нее все наладилось. Они прошли это испытание...
Другой пример, знакомые настояли на аборте своего внука ( т.к. врачи сказали будут проблемы большие с сердцем и не выживет). В итоге мамочка несколько дней в реанимации, проблемы со здоровьем. Через какое то время их сын ( отец ребенка) погибает в аварии. Нельзя пытаться поменять судьбу такими методами...за все будет расплата рано или поздно.

Катерина Мурашова
Мне сложно говорить об отношении к какой-то ситуации «вообще». Не способен я убедить себя в существовании  каких-то внешних по отношению к людям абсолютных «нельзя» и «должно». Для меня не существует каких-то формальных принципов, которые вообще никому, никогда нельзя нарушать. Как и принципов, которым всегда надо следовать. Законы — это просто механизмы разной степени полезности, которыми мы все так или иначе пользуемся — и решаем, вносить нам свою лепту в обслуживание этих механизмов или нет. Христианская любовь к ближним и буддийское сострадание ко всему живущему прекрасны, как верховные принципы — но определить, какое именно действие будет лучшим выражением любви и сострадания в той или иной ситуации — задача нетривиальная.
Единственный для меня более-менее честный способ выразить свое отношение к ситуации — это представить себя внутри ее и описать свои предполагаемые действия. Поскольку внутренние ограничения у меня, безусловно, существуют. Причем как бы не более жесткие, чем у большинства окружающих.
Если бы я был дедом… ну с вероятностью 99% я бы не смог совершить подобного поступка. Не из-за того, что считаю жизнь ребенка-«овоща» более ценной, чем благополучие нескольких взрослых людей — а из-за страха, что всплывет и повлечет за собой негативные последствия для меня и для тех, ради кого я это совершил. Многие преступления страшны не столько страданиями жертвы самими по себе, сколько волнами страха и недоверия к людям, которые расходятся в обществе, когда преступление вскрывается.
Если бы я был соседом, который случайно и без ведома участников оказался в курсе — в милицию я бы не побежал. И никто из задействованных в истории лиц от меня бы тоже ничего не узнал как минимум до смерти деда.
К самому деду отношение стало бы более настороженным, по крайней мере первое время. Когда человеку приходится ломать глубоко вшитые моральные установки — сложно предсказать, пойдет ли разлом трещинами на всю психику.
Решение, которое пришлось принимать деду… в целом оно не видится мне в целом более тяжелым, чем те решения, которые приходится принимать врачам или военным в рамках профессиональных обязанностей. Меня бы необходимость принятия такого рода решений, скорее всего, привела бы к тяжелому и, возможно, необратимому расстройству психики. Усугубляет тяжесть ситуации то, что в ней задействованы близкие люди. Слышал, что хирурги избегают оперировать близких людей — ну так вот тут примерно то же самое.
--
Алексей из Санкт-Петербурга
Катерина Мурашова

Добрый день! 

К сожалению, я не вижу особой неоднозначности в этой истории. Очень жалко мужчину, которому пришлось «взять грех на душу» и мучиться этим все оставшуюся жизнь, но он все правильно сделал.  Я знаю семью, у которых родились близнецы инвалиды. У мальчика ещё была какая-то надежда на нормальную жизнь, а у девочки в первый год жизни поэтапно отключались слух, зрение, ноги и руки, плюс постоянные припадки эпилепсии. Слава Богу, что они нашли врача, который помог этой девочке уйти во время очередной операции.  Наше общество не готово даже к обсуждению детской эвтаназии, а зря.   

Ольга 

Вячеслав Потапов
Катерина Мурашовано в заголовке, я считаю, задача поставлена правильно
PS 
Алексей Максимович, вы написали замечательный роман "Мать". Мы ждем от вас романа "Отец"
Но Лаврентий Павлович, творчество не может быть по приказу!
- А вы попытайтесь, ведь попытка - не пытка...
Вячеслав Потапов

Только что заметил, что обсуждаем тему "можно ли нарушать Уголовный Кодекс, если к тому есть рациональные аргументы"

Получается, участники дискуссии подпадают под законодательство, причем в комментариях вполне усматривается еще и недонесение.

Мдя...

Катерина Мурашова

Здравствуйте, Екатерина Вадимовна, пишет Анна из Чехии. Уже давно читаю Ваш блог, но никогда не писала. Описанная выше ситуация затронула меня больше всех остальных тем. Не хочется никого обижать, но  для меня приход Павла выглядит как оправдание самого себя. Он пришел, чтобы сказать: я убил, и всем стало лучше, я хороший (но вот психологически чувствует он себя, видимо, не хорошо). 

Хотела высказать мнение о нескольких моментах, в особенности о том, что в устранении «неполноценных» и дискуссии об этом нет ничего нового, вспоминается древняя Спарта и программа «Т-4» в нацистской Германии.

Первый момент. Часто встречаю мнение о том, что естественный отбор не работает уже давно. В результате отсутствия этого естественного отбора стало выживать гораздо больше женщин и детей во время и после родов. Те роженицы, которые плохо переносят беременность, их «проблемные дети» должны бы были умереть и унести с собой в могилу неполноценные гены, ответственные, например, за узкий таз. Женщины выживают, их дети также дают потомство. При угрозе срыва беременности, женщин кладут на сохранение, выхаживают недоношенных детей (возможно природа сама хотела избавиться от дефектных генов). Считается, что этот факт  - одно из достижений цивилизации, проявление гуманизма. В дальнейшем гуманизм многих, по-видимому, заканчивается. Находится много желающих убить («подвергнуть эвтаназии», «терминации», «сжалиться над родителями», каждый может выбрать термин по вкусу) прямые последствия таких достижений цивилизации и, наверное, гуманизма. Логичнее ведь «сжалиться» над женщиной, которая не может родить нормального ребенка, и, таким образом, не дать жизнь и ее ребенку, и не дать женщине в дальнейшем рожать «неполноценных».

 Если бы условное общество определилось с тем, какое оно, какое место в нем занимает человеческая жизнь, было бы проще. Если общество занимается лечением онкологических заболеваний, создает условия для того, чтобы человек жил дольше 50 лет, помогает выжить после ДТП, считает себя гуманистическим, то логичным продолжением было бы отказаться от лишения жизни любого человека (я не беру ситуации онкобольных в терминальной стадии, это более сложный вопрос).

Если общество считает, что для выживания здорового большинства содержание неполноценных детей убыточно для бюджета, травматично для  родителей (муж уйдет и т.п.), следует об этом всех оповестить. Так честно, чтобы человек не тешил себя слепыми надеждами о своем будущем, если сам вдруг станет обузой для здорового большинства. Такие общества уже были и там все преподносилось под соусом заботы.

Исторический момент. Давно читала про программу умерщвления "Т-4" в нацистской Германии. Первого ребенка умертвили по просьбе родителей. Они были благодарны врачам, наверно счастливы. Однако по итогам Второй мировой войны деятельность таких программ была объявлена преступной, а некоторые руководители повешены.

 Почему так, избавление общества от "человеческого балласта" - очень рационально, а организаторов «эвтаназии» объявили преступниками?

Еще, удивляют комментаторы, которые из примеров знакомых делают вывод, что после убийства проблемного ребенка в семье все стало хорошо. Откуда они это знают, откуда благостные прогнозы? Кто им сказал, что то, что они видят – это объективно?

Катерина Мурашова
Катерина МурашоваАнна, мне кажется, современное условное общество официально определилось вполне однозначно и никаких разночтений тут быть не может: убийство любого человека недопустимо и никаких оправданий ему нет и быть не может. Это почти как "хула на Духа Святого" в христианском Средневековье. 
На практике все разумеется много сложнее, но теоретических основ это нмв не отменяет ни в коей мере.
Катерина Мурашова

Здравствуйте, Екатерина Вадимовна. Хотелось бы высказаться по поводу вашей истории "Можно ли брать грех на душу ради благополучия своего единственного ребенка".

Сразу хочу сказать, что я за эвтаназию, в том числе и для детей, которые неизлечимо больны и страдают. Но в вашей истории ничего не сказано о страданиях внука, значит, для понимания ситуации это не важно. Получается, что отец Вали, который любил свою дочку больше всего на свете, не смирился с тем, что его умница-красавица выбрала такую неподходящую жизнь - без мужа ухаживать за ребенком-инвалидом. И помог себе избавиться от тревог, решив все за дочку. А ведь Валя уже сделала выбор - не сдала ребенка в спецучреждение, даже понимая, что муж от нее уйдет. 

Это не тот выбор, что делают один раз и навсегда - отказаться от сына Валя могла бы в любой момент. И это было бы ее решение.  Но в итоге получилось, что ради того, чтобы его дочь была замужем и жила "нормальную" жизнь, Павел убил ее ребенка. Не просто обесценив ее выбор, но и совершив то, что уже не исправить.

Интересно, как бы поступил Павел, если бы это не младший родился больным, а старший внук, например, переболел менингоэнцефалитом, и остался неходящим и неговорящим? А за самой Валей, в случае тяжелой болезни, Павел бы ухаживал, или смог бы убить, чтобы не мешала ему доживать жизнь в спокойствии?

Вообще, почему жизнь с тяжело больным ребенком обязательно приравнивается к страданию? Лиза Мониава с Колей - отличный пример того, как можно и нужно жить с тяжелым ребенком, если ты не хочешь отдавать его государству. Из моих знакомых с детьми-инвалидами страдают только те, кто и раньше страдал, просто по другим поводам. Остальные - просто живут. Ту жизнь, которую сами выбрали и создали. 

Болезнь близкого - это ужасное событие, но чаще всего оно заставляет людей пересмотреть свои ценности, перетряхнуть свою налаженную жизнь и выстроить новую, в которой всем будет достаточно удобно и никто не будет мучиться. Новая жизнь будет не слишком похожа на ту, что "как у всех", но это не значит что она хуже, или что семьи, в которых есть ребенок-инвалид, менее счастливы. И Павел, если бы поддержал решение Вали оставить этого ребенка, и ухаживать за ним, мог бы найти много способов сделать ее жизнь радостнее и лучше.  

Ольга.

Катерина Мурашова

Татьяна из СПб

Трудно говорить о моральных максимах в обществе, которое объявляет любую жизнь априори бесценной, но легко развязывает войны. Особенно теперь, когда они часто идут в бесконтактном режиме. Не штыком в грудь конкретного человека, а издадека. Кто-то где-то нажал кнопочку – пара тысяч жизней прервались. Я сама по первому образованию военный инженер, и во время обучения временами холодило от мысли о предназначении этой совершенной техники.

Так что лично о себе. Убить намеренно (как писали, придушить подушкой) – это для меня недопустимо. Но ОТПУСТИТЬ тяжко страдающего и неизлечимого, не продлевать искусственно его страдания медикаментами – это я считаю благом. Был ли у мальчика Кирилла шанс на жизнь хотя бы овоща или активного ментально-неполноценного (вспомнился Ваш рассказ про мальчика, которого мать-кинолог очень оригинально адаптировала)? Если нет, если его только медицински держали на этом свете, страдающего от постоянных судорог (а это дикая боль) – то во имя чего?  И если дед  лишь намеренно опоздал с помощью, то нет на нем греха. Наоборот, он в последние месяцы жизни дал Кириллу максимум: показал природу, солнце, почти счастливую мать, семью.  И отпустил в лучший мир.

П.С. Я имею право об этом рассуждать, я сама провела неделю в реанимации.

 

Катерина Мурашова
обществе, которое объявляет любую жизнь априори бесценной, но легко развязывает войны
Катерина Мурашовато или иное лицемерие присуще любому общественному устройству, но некие моральные максимы (хотя бы декларируемые) нмв во все времена придают общественному кораблю некую остойчивость. Какие то из них мы оставляем в прошлом (напр. девушка должна выходить замуж девственницей) какие то приобретаем в процессе исторического развития...
Катерина Мурашова

Екатерина Вадимовна, добрый вечер!
Меня взволновала ваша статья, и даже более комментарии к ней. Неужели люди действительно усмотрели в этом настоящее убийство? Люди, которые совершают такое, не приходят на исповедь.

Ведь дело в том, что человек возможно впервые за всю свою жизнь усомнился в том, «хороший» ли он человек, раз почувствовал нелюбовь. Усомнился в своей человечности и искренности. Ведь достаточно одной мимолетной мысли о непринятии другого, и действительно хороший человек припишет себе самые ужасные низменные качества и потеряет веру. Но, возможно, только через ощущение падения на дно можно познать и узнать заново истинную любовь.

Юлия из Москвы

Катерина Мурашова
Екатерина Вадимовна, добрый вечер. Пишет Вам Анна из Ярославля.
Тема это действительно очень острая. Но буквально 50 лет назад 95% таких деток не выжили бы. Т.к. не было лекарств. А 100 лет назад из 10 детей пятеро не доживали до пятилетнего возраста. Вы, как биолог, знаете, что у всех живых видов, включая людей, есть естественный отбор. И возможно спасая детей с такими проблемами мы над ними только издеваемся. А заодно и над здоровыми детьми. Я недавно в очередной раз прочитала Вашу историю про маму, которая среднего сына ментального сдала в ПНИ. И сказала, что счастлива. Лет 20 назад оленеводы крайнего севера тоже не занимались спасением больных детей. Поэтому кто прав кто нет  не нам судить. Считаю, что Павел Иванович сделал лучше для всех. И для Кирюши, который мучился и для дочери, которая смогла родить еще 2х и выйти замуж и для Павлика.
 
Катерина Мурашова
Вообще, для ответа на вопрос о моральной допустимости поступка Павла (не о законности — нравственность и закон все же разные вещи), хотелось бы прояснить важнейший неясный момент — что есть этот неполноценный ребенок? Мыслящее существо, запертое в ущербной оболочке или нечто, осознающее себя на уровне обезьяны, коровы, ящерицы, жука, медузы (нужное подчеркнуть)? Не отрицая способность к субъективному переживанию страдания любым из перечисленных существ — все же, с точки зрения современного цивилизованного человека, располагающего определенными знаниями, скорее всего, эта способность будет разниться у существ из этого ряда. И ценность прав этих существ (у нас же уже есть права животных, правильно?) будет убывать к концу ряда. Впрочем, с точки зрения первобытного человека, скорее всего, тоже — про первобытные обряды, когда охотник просит прощения у убитого зверя, я слышал, а вот чтобы прощения просили у комара или мелкой рыбешки — как-то нет. Хотя в обществах со сложной культурой возможны всякие причуды — священные коровы, сметание жучков и паучков с дороги… Когда мышление развито, а знаний у общества не хватает, то недостающая информация для принятия решений может быть додумана весьма произвольно — на основании культурных стереотипов, личного опыта и личных «тараканов».
Главный герой истории принял решение на основании того понимания, которое у них было. Те, кто искал высшие моральные нормы для людей — на основании своего. Те кто писал законы... а это вообще, можно сказать, инженеры, которые создают жизнеспособные социальные конструкции (которыми мы все пользуемся и в здравом уме ломать не будем, как и любые другие системы жизнеобеспечения) на основании моральных теорий и практических потребностей.
Поступать, как герой истории, я никому не посоветую. И сам, как выше уже написал, не стал бы. Даже если ты — не простой работяга, как я или Павел, а врач со стажем, готовый отвечать перед законом в случае, если поступок откроется, и на 100% уверенный, что ребенок по развитости не превосходит собаку — притом эта собака мучается — стоит подумать о том, каково будет окружающим и обществу, если это всплывет. Перед индусами не стоит убивать коров. Не потому что плохо будет коровам, а потому что плохо будет индусам. Даже если ты решил вопрос о страданиях коров на уровне Темпл Грандин.
Есть еще минимум два вопроса, на мой взгляд, неразрывно связанных с теоретическими основами ответа на заданный вопрос.
Первый — педагогический: как воспитывать условных индусских детей — в традициях их родителей, чтобы для них убийство коровы, даже предельно безболезненное, было тяжким преступлением, или же всеми силами стараться избавить их от пережитков прошлого?
Второй вопрос — если нечто не является чувствующим и мыслящим существом (или является им в ограниченной степени), но потенциально способно к развитию — насколько допустимо пресечь это развитие? Если мы говорим «недопустимо категорически», то можно легко дойти до абсурда, когда каждая яйцеклетка священна и первейший долг любого мыслящего существа — способствовать заполнению вселенной другими мыслящими существами в количестве «чем больше, тем лучше». Если говорим — «допустимо» — то какова та теоретическая (подчеркиваю — теоретическая, практическая определяется текущим законодательством) грань, за которой уничтожение развивающегося человека — не худшее деяние, чем убийство животного?
 
-- Алексей из Санкт-Петербурга
Катерина Мурашова

Катерина Вадимовна, добрый день!

Пишет Ольга из СПб.

 

Тяжелая публикация и нехарактерная для Вашего жизнелюбивого стиля. (Грешным делом она кажется какой-то навязанной, что ли). Обычно люди такие темы обсуждают крайне редко, в узком кругу и вполголоса. А если затеется в публичном пространстве – обычно получается ор и драчка.

Однако же, вопрос задан, и на него надо уметь отвечать. Хотя бы для того, чтобы было что ответить въедливому подростку: почему так, а не иначе.

 

Как писал В.Дольник в «Непослушном дитя биосферы», «человек как примат слишком слабовооруженное животное, чтобы иметь генетически заложенный запрет на убийство себе подобных». Поэтому запрет должен быть поставлен извне.

А как говорила Маргарет Мид, цивилизация началась тогда, когда кроманьонцы не бросили, не добили, а вылечили своего товарища со сломанной ногой.

Получается, цивилизация начинается с «Не убий» и «Лечи».

 

(Не рискну обобщать про все человечество – оно разное. Речь про нас –как бы «золотой миллиард»).

Совершенно согласна, что общество, если оно хочет называться цивилизованным, не имеет возможности отвечать на вопрос как-то иначе, чем «Не убий!». В общем и целом. Это фундамент и хребет. Если на него покуситься, развалится сразу все, и дальше  вернуться к животному миру - два шага. Должны быть минимальные незыблемые правила, и они должны быть объявлены. Что и сделано.

Но это очень неудобный и трудноисполнимый принцип, поэтому он исполняется «в общем и целом».

Сообразуясь с текущими нуждами, общество разрешает лазейки-исключения.

Нужно защищать родину и ее интересы - и поэтому врагам отечества сразу делаем льготу: убить врага -не грех, а доблесть.

Нужно, чтобы женщина не копошилась дома, а работала и покупала– и разрешается (пусть даже ценой некоторой убыли населения) убивать полноценного здорового человека, если ему еще нет двенадцати (или там 22) недель. Однако же, когда он достигнет веса в 500 г – сразу все меняется, его начинают старательно выхаживать, не смущаясь тем, что многим из спасенных суждены тяжелые проблемы со здоровьем.

Смертную казнь то разрешают, то отменяют, в зависимости от политической конъюнктуры. 

Причудливо? Не то слово. Рулит не логика, а экономика и политика.

Но, тем не менее, правила заданы. Как говорят вояки: «Пусть плохо, но хоть единообразно».

 

Будем реалистами. На долю секунды представим, что на российских просторах разрешили эвтаназию. Какая вакханалия начнется, как оживится рынок недвижимости((.

Когда спрашивают, какой смысл жизни у тяжело больных, которые мучаются…

А вот- страшный, но один из смыслов: своими длящимися страданиями они по существу выкупают от смерти тысячи тех, кого преступно убили бы «ложной эвтаназией».

Они, безнадежно больные, страдают за нас всех - ради того, чтобы мы жили в мире, где не убивают, а лечат.

 

В этом мире никогда не будет розовых пони и полной справедливости, не будет покоя и отсутствия страданий для каждого. Можно только кое-как пытаться выстроить что-то человеческое. 

Человека как вид и без того очень сложно загнать в рамки, он несовершенен и склонен ко злу - если над головой не подвесить дубину закона. У принципа «не убий» и так полно исключений. Любые попытки найти критерии, при которых человека можно убивать –ведут к откату и этической неразберихе, беспределу и фашизму.

Сами виноваты, что пока «обезьяны».

 

Ехидный циник мог бы тут намекнуть, что принципы надо периодически пересматривать и обновлять –как неприкосновенность коровы и невинность невесты. Но- от греха - лучше мы будем пока тверды. За предложениями внести новые исключения в принцип «не убий и лечи» слишком просматриваются уши идеологии «дивного нового мира», сиречь снова форточки Овертона и глобалистские штучки.

 

А что касается описанного деда… Мы взрослые люди и знаем, что в жизни бывает разное, и не про все надо и можно говорить.

Нет и не может быть у него никаких оправданий, обоснований, соотношений пользы. Есть только его поступок, груз которого надо нести до конца, и разделить не с кем.

В церковь еще можно, а к психологу –ну, такое..натуральная подстава.

 

Катерина Мурашова
Катерина МурашоваНе знаю почему, но после прочтения Вашего письма вдруг вспомнился Тарас Бульба и как его в седьмом кажется классе проходили...
Катерина Мурашова
Доводилось мне беседовать с одним товарищем на темы морали. Парень неплохой — и чувство справедливости, и сострадание — все при нем. Думать умеет, если заинтересовать. Но горячеват и склонен восхищаться несколько первобытными вещами. Помнится, с явным одобрением описывал он эпизод (не помню, то ли в его непосредственном окружении это происходило, то ли кто-то знакомый ему рассказывал) совершенно средневеково чудовищного самосуда жителей какой-то глухой деревни над педофилом. Мне стоило больших усилий удержаться от вопля привитой мне культуры в стиле «какая дикарская мерзость!». Но поскольку у меня нашлась толика самоконтроля и времени, и обеим сторонам было интересно, мы довольно спокойно вели впоследствии беседы о неоднозначности оценки и о том, почему я считаю, что не стоит в современном обществе восхищаться такими вещами. 
Обсуждали с ним зависимость моральности того или иного поступка от возможностей (твоих или общества в целом) в том числе и на примере как раз-таки «не убий». Пример я приводил следующий. Вот ты солдат, у тебя есть товарищ. Его тяжело ранили, смерть без медицинской помощи гарантирована. Он страшно мучается и просит его добить, либо от боли может только нечленораздельно кричать и звать маму. Два варианта реалий: а) врача, который может его спасти или хотя бы накачать обезболивающими, точно нет. б) есть врач, до которого можно быстро дотащить товарища. Человек согласился, что он, скорее всего, в этих ситуациях поступил бы по-разному. При этом, я полагаю, уверенность в том, что он поступил правильно в первом случае, не освободила бы его от боли при воспоминаниях о сделанном (спрашивать я не стал). И носил бы он в себе эту боль — «вам о таком знать не надо», как говорят многие ветераны, или, наоборот, искал бы собеседника и стремился рассказать «чтоб знали, какой бывает жизнь» — не знаю.
Я предпочитаю жить по нормам современного общества. Но когда я говорю с другим человеком предельно честно, как с равным — я ощущаю себя обязанным напомнить, что даже если эти нормы хороши в 99.999% обстоятельств, с которыми современный цивилизованный горожанин столкнется при жизни — никто не гарантирует, что жизнь не поставит тебя в такие условия, где строгое следование букве этих норм либо равнозначно смерти, либо поставит под угрозу жизнь и благополучие других.
Если на кону только твоя жизнь и благополучие — ты волен пожертвовать ими. Снимаю шляпу перед памятью девушки (по-моему, из «Блокадной книги»), которая узнав, что ее близкие убили и съели домашнего кота, лишила себя жизни.
Но и людей, которые, попав в ад на земле (в то, что для них лично является адом), выбирают пожертвовать другим ради себя, близких или, более широко — тех, за кого ощущают ответственность, я могу осудить разве что по закону, но не по совести. И… избавь меня Бог от необходимости быть судьей. Я атеист, но лучшего способа выразить свои чувства не вижу. Потому что никто, кроме упомянутого, не может гарантировать, что я не попаду в ситуацию, где я окажусь единственным, способным решать за других. И застраховать от принятия решения, которое, как впоследствии выяснится, было худшим — тоже некому.
 
 
 
 
 
--
Алексей из Санкт-Петербурга.
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
Сергей Николаевич
Новый спектакль Дмитрия Крымова «Все тут» по мотивам пьесы Торнтона Уайлдера «Наш городок» с полным правом можно назвать автобиографическим и даже исповедальным, что по нынешним временам невероятная редкость. На одной из самых важных премьер театрального сезона 2020/21 побывал главный редактор проекта «Сноб» Сергей Николаевич, который тоже не смог удержаться от воспоминаний
Если верить социологам, то каждый пятый-шестой россиянин готов покинуть страну навсегда. Но сколько из них реально решаются на переезд? Основатели миграционной платформы Hello Move Наталья Семина и Юрий Виленский рассказывают, что мешает людям сменить место жительства и почему все хотят, но не едут 
Михаил Шевчук
Едва успели подготовиться к войне традиционной, насоздавать ворох новейших ракет, как обнаружилась новая напасть — с нами, оказываются, воюют на ментальном уровне. Может, кстати, так оно и есть, потому что контуженных на ментальной войне во власти в последнее время наблюдается все больше