Все новости
Редакционный материал

Людмила Улицкая: Лоскуток. Воспоминания о советских нарядах

В сборнике «Без очереди. Сцены советской жизни в рассказах современных писателей» собраны воспоминания о молодости Сергея Николаевича, Евгения Водолазкина, Марины Степновой, Александра Гениса и многих других. Книга выйдет в мае в «Редакции Елены Шубиной». «Сноб» публикует часть рассказа «Лоскуток»
8 мая 2021 10:12
Художник Андрей Бондаренко

Почему, собственно, лоскуток? Потому что это была существенная часть жизни. Да и сама жизнь наша в XX веке представляла собой большое лоскутное одеяло, на основном фоне краснознаменной марксистско-ленинской истины стояли заплаты разного цвета: от серо-буро-малинового до черного. На столе еще присутствовали серебряные ложечки, свидетели какой-то мифологически богатой прошлой жизни, в чулане стоял сундук, в котором хранились изношенные странные вещи из прошлого — остатки чьих-то гимнастерок, мундиров, кружевных панталон и даже веер из страусовых перьев… 

Главным предметом, который не утратил смысла, а, напротив, занял центральное место в жизни, была швейная машинка «Зингер», подаренная на свадьбу бабушке в начале 1917 года. Эта кабинетная машинка стоит по сей день в моем доме, в ее ящичках лежат нанизанные на суровую нитку колечки пуговиц, от перламутровых крохотных до «пальтовых», с виду роговых, наборы иголок, резинки, тесьма, ленточки, кой-какие лоскутки и, конечно, инструменты для починки и ухода за этой самой машинкой, которая — на моей памяти и с моим участием — умела, постукивая, шить ткани самой разной толщины, от батиста до кожи. Надо было только покрутить одно маленькое колесико, и она мгновенно перестраивалась. 

Были годы, когда эта машинка была кормилицей семьи. В начале войны семья уехала в эвакуацию, и машинка поехала с бабушкой. И они — бабушка и машинка — там шили «на людей»...

Ко времени, когда семья вернулась в Москву из эвакуации, а дед уже вернулся из лагерей, относятся мои самые ранние воспоминания. Пол в большой комнате, еще не поделенной перегородкой из-за прироста семьи, был завален обрезками розовато-белой ткани сорта «дамаст». Бабушка занималась рискованным бизнесом, и самым страшным словом для нее был «фининспектор». Он мог нагрянуть и арестовать за этот незаконный промысел. То обстоятельство, что она была советской служащей, работала бухгалтером в музыкальной школе за маленькую зарплату при большой семье, ее бы не спасло…

Из дамаста бабушка шила изумительные и устрашающие своими размерами вещи, жесткие от густой строчки вдоль и поперек. Это была «сангалантерея» — бюстгальтеры и затейливые «грации» бабушкиной собственной конструкции, то есть кроя. Очередь из полнотелых дам — и не простых теток, а певиц из самого Большого театра, которые в те годы все как одна были шестипудовыми, — не иссякала. Бабушка затягивала их безразмерные груди в треугольные колпаки, а не в общепринятые шестиугольные «чашечки», выстроченный перед «грации» подбирал живот, отгоняя жир в бока, а сзади была шнуровка, которая держала телеса в уплотненном состоянии. Лоскутки дамаста падали со стола на пол, и я их собирала...

Это преамбула к рассказу о том, как одевались мы, женщины того «золотого века», и как одевали меня. Скажу сразу — очень хорошо. Отлично! Первый класс!

Я помню свои наряды приблизительно с трехлетнего возраста. Одна из первых фотографий — я с прабабушкой Соней, которую и помню только благодаря этой фотографии. На мне вязаное платье, которое привезла мне бабушкина сестра из Риги году, я думаю, в 1946-м или в 1947-м, когда Латвия уже перестала быть буржуазной, но еще не разучилась производить красивые вещи. Розово-лиловое, с бомбошками на вороте платьице... Это была одна-единственная «готовая» вещь. Все прочее — самодельное, главным образом из старья... 

Общая схема жизни была такова: изношенное бабушкино пальто, зимнее или летнее, называемое «пыльник» или «макинтош», распарывали, стирали и утюжили. Получались прекрасные куски очень качественной ткани, которую иногда перелицовывали, то есть шили из нее совершенно новую вещь, но уже изнаночной, менее выгоревшей стороной наружу. Обычно эта условно новая вещь, если речь идет о пальто, переходила к моей маме, которая ростом сильно уступала бабушке, так что кроить из большого маленькое не составляло проблемы. Проблема заключалась в другом: как ловко и незаметно заменить, скажем, изношенный локоть или борт. Нет, нет, я не буду рассказывать о тонкостях кроя. Скорее, это о судьбе бабушкиного пальто, которое становилось маминым, и это не было последней точкой его биографии. Этому пальто предстояло еще послужить и мне. Вещи, из которых я вырастала, посылали в город Ленинград, где жила одинокая родственница с дочкой, которая была года на три меня моложе. Так что окончательно донашивала вещь, видимо, она. 

У меня есть школьная фотография года 1954-го, не позже (в 1955-м школы «слили», и моя женская стала «двуполой», с этого времени в классе появляются кое-какие мальчики — все в серой форме — именно в тот год ввели форму для мальчиков, типа дореволюционной гимназической), на которой я среди девочек на улице возле школы в зимнем пальто реглан с кроликовым воротником. Точно, это пальто было переделано из папиного... Женщины крой плеча реглан тогда почти не носили. Слово даю, это очень элегантное пальто. 

Мои первые брюки, вернее, брючный костюм, тоже были произведены из папиного изношенного костюма. Это год 1956-й, кажется, и девочка в брюках в то время выглядела, с одной стороны, экзотически, с другой — глубоко оскорбляла общественный вкус. Но в те годы мне это нравилось... 

Издательство: Редакция Елены Шубиной

Возвращаюсь к лоскуткам. Где-то в недалеком пригороде был магазин, куда изредка ездила бабушка. Назывался он «Мерный лоскут». Оттуда бабушка привозила куски ткани, которых не хватило бы ни на платье, ни на что другое. Маленькие такие отрезочки — сантиметров 50, от силы 80. Иногда везло, и попадались тряпочки одного рисунка. Чаще — разного. Вот тогда и явилась идея встречи клетки и полоски, горошка и цветочного рисунка. Для взрослых, по тогдашнему пониманию «приличной» одежды — не годилось. Но для детей — можно… До идеи «лоскутного одеяла» как нарядной и даже экстравагантной одежды было еще очень далеко. 

Но ткань, материя, тряпка сама по себе имела ценность. Я прекрасно помню платье для одной из двух кукол из остатков моего, сшитого из обносков маминого, которое, в свою очередь, было перекроено из севшего при стирке бабушкиного.

Бабушка меня учила шить — не на машинке, конечно, на руках, — она показала мне швы «иголкой назад», «стебельком», «наметку» и другие нехитрые приемы. Кстати, и в школе нам преподавали рукоделие. Мальчиков учили «труду» или «машиноведению» — про гендер тогда и слыхом не слыхивали. 

Классе в пятом у меня появилась подруга Люба, которая была сильно озабочена своим гардеробом. Она сама шила. А в шестом-седьмом началась и для меня тема «нарядов». (Признаться, интерес к одежде у меня и по сей день не угас, но приобрел скорее антропологический характер: покупать, а тем более шить, я практически перестала. Донашиваю любимое старье, люблю донашивать и за подругами. Только брюки изредка покупаю.) Наше общение с Любой почти исключительно сводилось к нарядам. Замечу, что она до недавнего времени, пока не вышла на пенсию, была профессором Миланской академии художеств именно по этой части — история костюма и некоторые проблемы технологии производства одежды входили в ее лекционные курсы. Живет она в Милане, и мы изредка с ней видимся. 

Но в те школьные годы мы виделись почти каждый день. Помню, я звоню ей — пойдем погулять! Нет, говорит, часа через два, я тут тряпочку купила, хочу платье сшить. И через два часа она выходит на прогулку в платье, которое смастерила за это время... Классу к восьмому наши вкусы разошлись: я постриглась, прическа эта называлась «греческий пастух» — приблизительно так, как я и сегодня пострижена. Носила я купленную в комиссионке шерстяную американскую солдатскую рубашку навыпуск, юбку, короткую по тем временам до неприличия (то есть до колена!), и подпоясывалась тонким кожаным ремешком. Моя мама в ужасе была от этого наряда. И правда, улица оборачивалась. Стиль мой, который я в те времена и не пыталась определить, был артистически-хипповым, но тогда слово «хиппи» еще не знали... Да их еще и в природе не было, этих хиппи. Вот такая я была передовая девушка. 

Люба поступила учиться на модельера, а я — на биофак. Люба вышла замуж за итальянца, учившегося в Высшей партийной школе, и уехала в Италию. А я — за физика с соседней улицы, самого молодого доктора физ.-мат. наук в академии, но это уже другая история. 

Приобрести книгу можно по ссылке 

Вам может быть интересно:

Больше текстов о политике и обществе — в нашем телеграм-канале «Проект “Сноб” — Общество». Присоединяйтесь

Поддержать лого сноб
0 комментариев
Зарегистрироваться или Войти, чтобы оставить комментарий
Читайте также
В 1970-х годах сочинения запрещенных в СССР поэтов и писателей выпускало американское издательство «Ардис». Благодаря работе его основателей, супругов Карла и Эллендеи Профферов, многие произведения были переведены с русского на английский язык и стали достоянием мировой литературы. Книги выпускались малыми тиражами и считались невероятной ценностью. В этом году «Ардису» исполняется 50 лет. Историк и журналист Николай Усков рассказывает об истории издательства и его создателях. Его книга вышла в «Новом литературном обозрении». «Сноб» публикует одну из глав
Маша Слоним
О британской кухне в 70-е годы прошлого века советский человек мог сказать только одно: это не Рио-де-Жанейро. Тем не менее, оказавшись в Лондоне, тот же самый выходец из России (или в то время — из СССР) всегда мог найти достойный выход
Слово «дворец» в последнюю неделю находится в топе поисковых запросов и часто упоминается в СМИ. Не проводя никаких аналогий, автор подкаста «Закат Империи» Андрей Аксенов специально для «Сноба» написал о резиденциях последнего российского императора Николая II