Нина Агишева

Как трудно раны врачевать. О новом романе Оксаны Васякиной «Рана»

Все мои сверстники уже пережили смерть матери. Думаю, для каждого это осталось самым страшным и тяжелым  воспоминанием — от него хочется бежать куда глаза глядят или уж во всяком случае не возвращаться к нему. Не тревожить память. Начнешь вспоминать — будто бередишь рану, будто вставляешь в нее палку и поворачиваешь, поворачиваешь… «Рана» — Оксана Васякина так и назвала свою книгу. Такой травелог по ту сторону жизни: она везет прах матери из южного городка в сибирскую глушь. Это ее мама, это реальная история болезни и смерти ее мамы и это откровенная — как будто кожу сдирают — история жизни самой Оксаны, писательницы и лесбиянки. И еще роман, которого, на мой взгляд,  не было в нашей литературе с момента выхода великой прозы Людмилы Петрушевской «Время ночь».
0

Театральный дайджест. В Театре на Малой Бронной прочитали «Благоволительниц»

Дворец на Яузе, где временно располагается Театр на Малой Бронной, впечатляет монументальностью и огромными подсвеченными шарами и деревьями — но великих «Благоволительниц» Литтелла здесь поставили по принципу минимализма и сокращения всего и вся. 800-страничная эпопея — за полтора часа, актеры и зрители сидят на сцене, которая как бы скромный берлинский бар. Именно здесь образованный эсэсовец Максимилиан Ауэ будет вспоминать свою военную эпопею, реалистическую и фантастическую одновременно: Украина, Кавказ, Сталинград, Аушвиц и «решение» еврейского вопроса. Плюс инцест с сестрой и убийство матери и отчима. Плюс античная тема возмездия: ведь благоволительницы — это богини мщения Эринии. И еще множество плюсов, сделавших роман едва ли не главным литературным событием нового века. 
0

Горе от любви

«Горе от ума» ставить сегодня легко, потому что знаменитый монолог Чацкого о тех, кто «грабительством богаты» и «великолепные соорудя палаты, разливаются в пирах и мотовстве», вновь вызывает неподдельный энтузиазм в зале, как будто не прошло двухсот лет. И «Горе от ума» ставить сегодня очень трудно, потому что знаменитая пьеса похожа на огромный неповоротливый корабль, за долгую жизнь сплошь обросший ракушками-штампами. Часто его былую красоту уже и не разглядишь. Первое впечатление от нового спектакля режиссера Алексея Бородина и художника Станислава Бенедиктова в РАМТе — легкость, прозрачность, романтический порыв. Патина времени снята уверенной рукой. Белые громады колонн и арок кажутся невесомыми и будто висят в воздухе, продуваемые тем самым ветром странствий, который зачем-то занес молодого насмешника в душную фамусовскую Москву. И только большая черная карета в центре сцены, похожая не то на катафалк, не то на броненосец, напоминает о том, что так просто отсюда не выберешься. В этой Москве все всерьез и основательно, здесь не шутят, когда призывают жечь книги или упечь вольнодумца в психушку.
0

«Все слои размокли, все слова истлели». Как прошли спектакли «Маски плюс»

К этой программе всегда особый интерес: фавориты основного конкурса в столицах уже давно видены-перевидены, а «Маска плюс» — надежда на открытие новых тем и имен, на театр плюс эксперимент, творческую дерзость и новые горизонты. Вынуждена признать, что представленные спектакли, скорее, разочаровали: например, никакого намека на вкусы и интересы поколения Z, которое теперь принято называть центениалами, не обнаружилось. Никакой геймификации, о которой столько говорят продвинутые критики, ни смешения высокой и низкой культуры. Напротив, постановки, на которых довелось побывать, блуждали в лабиринте старых тем и бесконечной рефлексии по поводу того, что «все слои размокли, все слова истлели», как поется в песне Егора Летова. 
0

Границы «Территории»: открыть нельзя закрыть

ХIV Международный фестиваль-школа современного искусства «Территория» начался невесело — с неожиданной отмены «Территории. Камчатка», на которую многие участники уже успели купить невозвратные дорогие билеты (к чести организаторов, деньги им вернули). Так и осталось неясным, почему Министерство культуры не предоставило обещанные субсидии: то ли из-за обычного чиновничьего головотяпства, то ли по причине токсичности ситуации в целом. Об этом резко высказался на пресс-конференции один из арт-директоров фестиваля Кирилл Серебренников: «…дело, которое мы начали пятнадцать лет назад, практически сходит на нет. Мы это делали… чтобы открыть русский театр миру, чтобы мир приехал и посмотрел на наши достижения. Сейчас все происходит в обратном направлении». Режиссер, который только что получил очередную награду — премию Гамбурга «Выдающаяся оперная постановка» за «Набукко», — первого ноября снова идет в суд, и не прислушаться к его словам невозможно: он знает, о чем говорит. Тем не менее московская часть программы «Территории-2019» не просто удалась, но порадовала успехом «обратного направления»: русские зрители увидели лучшие мировые постановки.
0

Люди и кролики сопротивляются. Как прошел юбилейный фестиваль NET

Где предел человеческого терпения? Этот ключевой для сегодняшней Европы вопрос сделал самый скромный спектакль NETа самым знаковым. Постановка «Всю жизнь я делал то, что делать не умел» — всего-то часовой монолог от лица человека, на которого напали в баре. Да, он гомосексуал, но просто сидел за стойкой и пил пиво, когда появился некто, уже с порога изрыгающий ругательства и самые унизительные оскорбления, готовый ударить или даже выстрелить. И неконфликтный, скорее, трусливый по природе человек на наших глазах проходит все стадии жертвы — от животного страха, неуверенных попыток войти в контакт с обидчиком, чувства обреченности, как у пассажира падающего самолета, от даже невесть откуда взявшейся способности шутить над своим безвыходным положением — до неожиданной для обеих сторон развязки, когда жертва просто вонзает разбитый бокал пива в горло мучителя.
0

Грустные танцы: повесть Михаила Угарова на сцене Центра Мейерхольда

Михаил Угаров считал, что современного героя можно разглядеть только из будущего: «Вот послезавтра наступит, и мы скажем: герой был Вася. Только Вася уже умер. Сегодня о нем гадать бесполезно». Был, как всегда, абсолютно прав, потому что теперь таким героем стал он сам, и люди, не входившие в ближний круг «Театра.doc», вдруг остро осознали, что рядом с ними жил и бурлил океан, почти как на Солярисе, а они видели верхушечку айсберга, уважали «доковцев» и им сочувствовали, но в театре бывали нечасто, привычно кивая Мише и Лене при встрече: «Привет». — «Привет». Вроде как политический такой маргинальный театр, а есть большие сцены, актеры, премьеры. И вот теперь Миши и Лены нет, и их маргинальное на глазах становится главным, необходимым и основополагающим. И все уже рассуждают об угаровской ноль-позиции (актерская манера, предполагающая «не-игру») и вертикальном и горизонтальном искусстве: стройная теория, гениально придумано! И идет в ошеломленном и потрясенном зале читка их с Леной Греминой дневниковых записей, а Марина Давыдова со своей командой выпускает целый номер журнала «Театр», посвященный одному Угарову, — и там не только воспоминания, но и подробное описание его собственной театральной системы, повлиявшей, как теперь стало понятно, на всю современную сцену. Уверена, что номер этот станет бестселлером, потому что читается как театральный роман  нового времени: есть там и открытия, и любовь, и страдания, и смерть, и такая подлинность бытия, которую в театре сегодня и не встретишь. И все кидаются искать и читать его (их) пьесы, а ученики Угарова выпускают спектакль по его киноповести «Море.Сосны». Говорят, что ему неловко было ставить собственные пьесы, он мечтал снять фильм по этой повести, но не успел, снял другую прекрасную картину — «Братья Ч» по сценарию Лены Греминой. Теперь Саша Денисова поставила «Море» в Центре имени Мейерхольда, и мы смотрим на происходящее там и из 2009 года, когда он написал повесть, и из 2018-го, когда его уже нет. Поэтому там два героя — отдыхающий в Сухуми по профсоюзной путевке инженер из Ленинграда Виктор и драматург Михаил Угаров.
0

Бесконечное прощание. «Три сестры» Сергея Женовача

В «Трех сестрах» Сергея Женовача весь длинный первый акт (а он включает целых три действия чеховской пьесы) происходит на авансцене среди белых березовых стволов. Прозоровский дом, кроны деревьев, именинное застолье и пожар — все это где-то там, за сценой, там же идут строевые учения и звучат звуки марша, жесткого, отрывистого, в такт чеканному солдатскому шагу. Мы же видим сквозь березы только груду чемоданов и саквояжей: вот они, стоят наготове, ведь если не весной, то в июне уж точно в Москву. Не здесь же жить в самом деле. Жизнь — она где-то там, далеко, где все имеет смысл и чувства похожи на нежные цветы. А здесь того и гляди сам превратишься в грубое шершавое животное, и климат ужасный, и вокруг ни одного художника или философа, которому хотелось бы подражать. С этими мыслями сквозь березовый частокол выбегают на свет божий все: и нарядная именинница Ирина, и грубая красавица Маша, и откровенный хам Соленый, и похожий поначалу на опереточного персонажа, не умолкающий ни на минуту Вершинин… Все они, обращаясь непосредственно к зрителям, будут говорить, говорить, и только прозрачные стволы берез солнце бережно окрасит сначала в рассветные, а потом в сумеречные цвета… Художники Александр Боровский и Дамир Исмагилов — это всегда тайна, красота на сцене, и они одни отвечают в этом спектакле за нежность и трепетность жизни. Вернее, отвечают за это придуманные ими живые деревья без листьев.
0

Без шума и ярости. «Три сестры» Константина Богомолова

«Три сестры» Константина Богомолова в МХТ ждали с особым нетерпением. Все сошлось: сто двадцать лет Художественному театру, уход Олега Табакова, чьими усилиями МХТ долгое время был лидером не по ранжиру, а по сути, назначение нового главного режиссера, чья эстетика резко отличается от богомоловской. И меньше всего — я по крайней мере — рассчитывали на продолжение вуди-алленовского сериала на сцене в Камергерском (две первых серии — это спектакли Богомолова «Мужья и жены» и «Сентрал Парк»). Хотя великого Вуди и называют американским Чеховым, названные спектакли казались исключительно приятным и необременительным времяпрепровождением, после которого хорошо пойти в ресторан и продолжить удовольствие. Обладали ли они артистизмом алленовских фильмов и остротой высказывания певца Манхэттена — вопрос спорный.
0

«Говорить что думаешь». О «Дневнике» Алвиса Херманиса

Как-то режиссер Алвис Херманис спросил жену Михаила Барышникова Лиз Рейнхарт, какое свойство характера Иосифа Бродского она запомнила ярче всего. Та ответила: привычка говорить всем в глаза то, что он думает. В Америке, где принята вежливая и политкорректная манера высказывания, это производило впечатление разорвавшейся бомбы. Зато благодаря ответу Лиз сразу стало понятно, чем так близок Бродский самому Херманису — однажды в юности он даже пытался стащить томик его стихов из библиотеки Сан-Диего, а два года назад поставил в Риге великолепный спектакль «Барышников/Бродский». Дело в том, что сам Херманис, театральный режиссер с мировым именем, поступает точно так же: говорит что думает. Это создает массу проблем: из-за его высказываний ему, создателю любимого, как говорят, спектакля нашего президента «Рассказы Шукшина», который с огромным успехом идет в Театре наций, запрещен въезд в Россию. А этим летом не состоится его постановка «Лоэнгрина» на фестивале в Байройте: шлейф скандала по поводу его позиции в связи с беженцами в Европе. Вот его слова: «Все это немного напоминает коллективное самоубийство. У старой Европы отмер инстинкт самосохранения». И именно по той же причине читать его «Дневник», только что замечательно переведенный на русский язык Ольгой Петерсон и вышедший в рижском издательстве Neputns, очень интересно — не оторвешься.
0

Золото Альбертины в Москве

До сих пор непонятно, почему эпоха венского Сецессиона прошла мимо российских музеев и частных коллекций. Наверное, потому что не нашлось в начале ХХ века наших щукиных и морозовых. Все взоры русского просвещенного купечества были тогда устремлены в Париж. Тогда казалось, что любителям художественной новизны и смелых эскапад в Вене делать было нечего. На продвинутый российский вкус столица Австро-Венгерской империи виделась провинциальной копией чопорного, холодного и застегнутого на все пуговицы Петербурга. Чем-то эти города до сих пор похожи: имперской выправкой проспектов, парадными просторами площадей, изнеженными изгибами и затейливым декором сохранившихся фасадов в стиле ар-нуво. И все же они очень разные, Петербург и Вена. Да и австрийский модерн, он тоже особенный.
0

Театр во время чумы. Как прошла премьера «Маленьких трагедий» Серебренникова

«Маленькие трагедии» Кирилла Серебренникова начинаются со сцены в привокзальном буфете. Там сидят какие-то тетки с кошелками, кемарит пьянь и, как всегда, ненужную чушь бубнит телевизор, давно уже не имеющий к реальной жизни никакого отношения. Там продают черствые бутерброды и скучает усталый мент. И именно туда приходит — киборг? Шестикрылый серафим? Воин, как в программке? — чтобы выбрать самого никудышного, грязного забулдыгу и… вырвать у него язык, рассечь грудь и вместо сердца вставить «угль, пылающий огнем». Все это он проделывает натурально-бутафорски, в жанре гиньоля. Представляю восторг школьников, как правило, тупо зубрящих непонятный им текст про неведомого пророка, столь дорогого сердцу училки по литературе. Представляю и обморок этой учительницы, привыкшей благоговейно, чуть не закрывая глаза произносить навязшие в зубах строки.
0

Нина Агишева: Барбара. Песни, концерты, жизнь

Дело было в Париже. Мы с мужем возвращались из очередного пригорода и в поезде просматривали газету, чтобы по московской привычке определиться, куда пойти вечером. Вдруг я прочла: Kazué chante Barbara (Казуэ поет Барбару). Barbara. Господи! К тому времени мы уже не просто знали, что это знаменитая французская певица, которую Франция обожала не меньше, чем Брассенса, Бреля, Генсбура, а может, и больше, но заслушивались ее записями – нервными, тонкими, удивительными. Она была поэт и музыкант. Пела и аккомпанировала себе на рояле. Сама писала тексты песен. Пела нежным высоким голосом, неуловимо напоминающим интонации нашей Беллы Ахмадулиной. Записи ее концертов в «Олимпии» и Шатле сводили с ума: количеством абсолютно счастливых лиц в зале, ее диковинной пластикой и улетающим куда-то в небо голосом, а главное – полным слиянием зала и исполнителя. Это был экстаз: ей подпевали, в паузах первыми выкрикивали из зала слова песен и аплодировали так, будто случился самый последний концерт в их и ее жизни. Я начала учить французский. В Париже скупала книги о ней – их оказалось на удивление много. Биография, мемуары, дискография, даже толстый том текстов всех песен – отдельное спасибо от тех, для кого французский не родной. То есть он, конечно, родной, роднее некуда для русского человека, но какой же трудный![no_access]
0

Нина Агишева: Синий час

Cиний – любимый цвет великого бельгийца Яна Фабра, и потому его много на принципиальной для нашего музейного искусства выставке художника в Эрмитаже. Он там и в многочисленных рисунках, сделанных синей ручкой Bic, и в изумрудно-голубом сиянии крылышек насекомых и панцирей жуков, ставших материалом для его прекрасных скульптур и инсталляций, и в особенных картинах, где на синем фоне едва можно различить силуэты (отчетливо они проступают лишь на фото с айфона). Но он же имеет для Фабра мистический смысл: heure bleuе (синий час) – это мгновение между светом и тьмой, жизнью и смертью, прошлым и будущим, когда на границе разных состояний рождается новая энергия жизни. Это время хорошо знают фотографы: какая бы ни была погода, день, уходя навсегда, обязательно хотя бы на краткий миг озарит пейзаж особым светом. Его бывает трудно поймать, но те, кому это удается, всегда выигрывают.[no_access]
0

Нина Агишева: Они уже здесь

На фестивале «Любимовка-2016» читали пьесу белорусского драматурга Павла Пряжко «Черная коробка». Крошечное пространство «большого» зала Театра.doc в Малом Казенном переулке оказалось забито так, что в буквальном смысле слова нечем было дышать. Три с лишним часа люди, не шелохнувшись, слушали странную пьесу (вернее, непьесу) о попытке ничем не примечательных молодых людей перенестись из настоящего в свое прошлое, в школу-интернат. Это путешествие во времени, полное навязчивых и незначительных бытовых подробностей, с бесконечным повторением одних и тех же односложных реплик, сначала раздражало, а потом затягивало и уже почему-то не отпускало. Особый успех выпал на долю читавшего за Марину Михаила Угарова, что неудивительно: в конце концов именно его спектакль по пьесе Пряжко «Жизнь удалась» получил в свое время «Золотую маску». Скоро после «Любимовки» Москва увидела еще два спектакля по пьесам Пряжко – в постановке Дмитрия Волкострелова и его театра Post. Там тоже был аншлаг, и кто-то теперь наверняка поедет в Петербург только ради этого театра.[no_access]
0

Нина Агишева: Звезда, луч второй. Мандельштам

Я все думала: какое стихотворение прозвучит первым в спектакле «Гоголь-центра» «Мандельштам. Век-волкодав»? Выбор оказался небанальным. «Когда я свалюсь умирать под забором в какой-нибудь яме…» – это перевод с грузинского. Поэт Нико Мицишвили, расстрелянный в 1937-м, пророчески написал эти строки еще в 1921-м. Так все сразу встало на свои места: постановка Антона Адасинского (вторая в замечательном поэтическом проекте «Звезда», придуманном Кириллом Серебренниковым) – она о страшном, о последних годах затравленного властью поэта, о лагере, где сгинули миллионы и где в декабре 1938-го под Владивостоком умер Мандельштам. Поэтому и появляются в самом ее начале, как будто из-под земли, прямо из преисподней, не люди – упыри на копытах с руками-рогатками. Это они будут вершить чужие судьбы, и это в их мире, где главный пейзаж – бескрайние гулаговские просторы с электрическими столбами, прозвучат гениальные строки, очевидно, для некой гармонии мироздания. И толпа заключенных в черных одеждах с босыми ногами будет жадно их слушать.[no_access]
0