Владимир Сорокин

Владимир Сорокин: Рингштрассе

Когда вам надоест мраморная роскошь Сецессиона и позолоченные лавровые листья его сияющего купола осыплются в вашем мозгу прощальной осенью югендстиля, когда прекрасно-рахитичные фигуры на бетховенском фризе Климта вызовут у вас меланхолию, перетекающую в смутную тревогу за неправильно запаркованную машину, когда соборная площадь, полная китайских и американских туристов, почему-то заставит вас вспомнить чемпионат мира по футболу и проигрыш любимой сборной, а выходящие из собора Святого Стефана японские туристы – о последствиях разрушительного цунами и о не заплаченном в апреле налоге, когда в музее Фрейда у вас внезапно закружится голова и невидимые иголки с психоаналитической деликатностью вопьются в кончики внезапно похолодевших пальцев, когда слово «винершницель», произнесенное немолодым официантом, подбросит вас с классического венского стула и вытолкнет из легендарного кафе с мраморно-слоистыми колоннами и куклой усатого завсегдатая, когда клумбы Шёнбрунна болезненно напомнят об отложенной уже в третий раз встрече с дантистом, а длина Карл-Маркс-Хофа – об оччччччччччччччччччччччччень старом долге старому приятелю, когда борода кучера коляски в сочетании с приторной мелодией вальса, раздающейся из айфона русского туриста, почему-то разбудит в памяти бродячий по Европе призрак коммунизма, которого вы никогда в жизни не встречали, когда вся Вена вдруг покажется вам одним большим гибридом кондитерской и музея с бесконечной армией холодно-вежливых официанток – бросьте все и ступайте на Рингштрассе.
0

Вечное возвращение

Понимая, что после «Теллурии» еще долго писать прозу не захочется и не получится, решил взяться я за письмо другое. Вернее — вернуться к нему. Возвращение это, признаться, порядком подзатянулось. Последний раз довелось мне писать маслом на холсте зимой 1978 года в подмосковном военном городке, где нам с женой тогда пришлось угнездиться. Последняя картина, которую я тогда писал, грозно именовалась «Апокалипсис», была закончена под Новый год и теперь висит у меня в кабинете, вызывая устойчивое ностальгическое чувство. Наступивший судьбоносный 1979-й поставил точку в профессии молодого живописца и со всей беспощадностью распахнул перед ним пространство литературы, которая поперла и взяла в оборот столь круто и решительно, что просто-таки бульдозером сдвинула и вытеснила живопись с ее запахом пинена, титановых белил, льняного масла, кедрового лака, с шершавостью загрунтованного холста, со зловещем блеском готового размазать краску мастехина — куда-то далеко, вглубь головы, поближе к затылку. Там это все и отлеживалось все эти 35 (!) лет, прорываясь изредка во время бесцельного созерцания в виде спорадических вспышек: «А как бы ты написал вот эту гору, фигуру, лицо, яблоко, помойку, море?» И тут же рука ощущала плоскую щетинную кисть двадцать четвертого размера, обмакиваемую в тройчатку, затем клюнувшую кобальта синего, размазавшего холодную серую, тронувшую изумрудную зелень, белила и — на холст, к альпийскому отрогу, ждущему от тебя воплощения…
4
Владимир упоминается в этом тексте

Владимир Сорокин:  Жаль, что революция августа 1991-го оказалась бархатной

Владимир Сорокин, писатель: Накануне меня навестил старый приятель, художник Георгий Кизевальтер, с которым мы поужинали и распили бутылку водки, вспоминая почему-то 70-е годы. Утром меня разбудила жена грозным словом «Переворот!». Встав, я вышел на балкон (мы жили в Ясеневе, неподалеку от окружной) и увидел бронетехнику, идущую мимо нас. Включили телевизор с «Лебединым озером», позвонили друзья. И начались эти чудесные три дня. Ради таких дней и хочется жить в России. Это когда русский медведь открывает глаза и после долгой спячки вылезает из своей берлоги. Такое чувство, что все эти три дня я дышал чистым озоном. Я видел тысячи людей возле Белого дома, возле свергаемого памятника Дзержинскому, и этих людей невозможно было назвать толпой. Жаль, что этого озона хватило ненадолго и что революция оказалась «бархатной». Но все-таки рухнул монстр по имени СССР. И рухнул навсегда.
0

Смешно?

Как заметил редко, но едко смеявшийся Ницше, смех – последний бастион раба. Благодаря вечной армии природных весельчаков и холопов всех мастей страна наша богата смеховой культурой невероятно. Эти залежи повнушительней нефтегазовых пластов и иссякнут только вместе с русской метафизикой. А покуда она вокруг нас – хохот, хихиканье, насмешки, ерничество, зубоскальство, ржание, глум, подкалывание, пересмеивание, хмыканье, прысканье, ухохатывание, смешинки будут наполнять наше жизненное пространство. Да и слава богу! Жизнь вообще не сахар, а в России тем более, выживать здесь без смеха и водки архитрудно. Я знал стариков, ровесников «века волкодава», прошедших сквозь мясорубку сталинского времени и сохранивших бодрость духа благодаря своему умению посмеяться над всем, в том числе над русской метафизикой. Они не были холопами, скорее наоборот. Смех для них был щитом, не давшим веку-мясорубке превратить их в бессловесно-послушный фарш. Как тут не связать смех с божественным промыслом, хотя известно, что ангелы не смеются.
0

Владимир Сорокин. Неснимаемое

И дело даже не в провале самих образов Лолит: у Лайна нимфетку сыграла спортивно сложенная дылда, у Кубрика — вполне миловидная девушка, но без признаков подростковости. Дело в пределах жанра. Не всякая литература способна воплотиться в кино. Не всякий великий роман помещается на экране. Есть романы, целиком держащиеся не на каркасе сюжета, а на стихии стиля, на интонационном потоке. Если «Лолиту» переписать языком Фолкнера или Драйзера, получился бы безнадежно тяжеловесный роман о соблазнении несчастной девочки профессором-злодеем, нечто подобное «Американской трагедии». Собственно, поэтому и не получается с кино-Лолитой, ибо невозможно передать языком кинематографа тончайший, дрожащий и переливающийся полупрозрачными радугами, распадающийся и собирающийся снова калейдоскоп набоковского письма, соответствующий этой безумной, невозможной, ускользающей и обреченной любви.
0

Владимир Сорокин: Роман десятилетия

Идея эта впервые шевельнулась в голове на церемонии вручения первого русского «Букера» в достопамятном 1992-м. Мой роман «Сердца четырех» попал тогда в шорт-лист. А премию получил Марк Харитонов за «Сундучок Милошевича». Сидя за столом, выпивая, закусывая и глядя на взволнованного победителя, принявшегося после его объявления читать со сцены Пастернака, я задумался о размере премии. Который, в общем, имеет значение. Англичане тогда милостиво решили учредить русский «Букер». По деньгам он был в три раза меньше английского. Нашу толстожурнальную тусу, призванную англичанами распоряжаться русским «Букером», это ничуть не смутило. Мне же тогда это показалось сомнительным. И унизительным. Получается, что русская литература в три раза слабее английской? Конечно, дареному коню в зубы не смотрят, но все же… Мелковато как-то для литературной державы. Да и вообще, по мне «Румынский Букер» звучит органичней, чем «Русский Букер».
0
Владимир упоминается в этом тексте

От каких песен плачут мужчины

[heroes]
0