Илья Файбисович

Илья Файбисович:  Лондон без имен и с именами

«Куда бы ты ни направил разбег, и как ни ёрзай, и где ногой ни ступи, — есть Марксов проспект, и улица Розы, и Луначарского — переулок или тупик». Или, могли бы дополнить Владимира Маяковского создатели фильма «Ирония судьбы», 3-я улица Строителей. Города состоят не только из улиц, но и из названий. Маяковский вряд ли смог бы перенести действие своей «Ужасающей фамильярности» из обобщенного советского города в Лондон: роль советских наркомов и родителей коммунизма в английской столице исполняют практически безымянные короли и аристократы. Центр города полнится бессчетными King’s Road, Duke Street и так далее. Москвичу и парижанину (взять хотя бы два примера) лондонская топонимика может показаться крайне унылой: никаких тебе Пушкинских площадей, улиц Горького, пусть даже бывших, улиц Солженицына и Кадырова, никаких станций метро «Сталинград», бульваров Вольтер и улиц Пастера. Где тут проспект Шекспира и Черчиллевское шоссе?

0

Почему Павлу Дурову стоит уехать в Америку

 

4

Общество расследовало “Болотное дело”

 

0

Когда министры были большими

 

3

Уничтожит ли интернет университеты?

 

2

Одиннадцать мгновений Маргарет Тэтчер

1971 год: Воровка молока

0

Вчера умер Михаил Бекетов. Его убили пять лет назад.

 

1

То, что бывает с другими. Любовь после смерти в новой книге Джулиана Барнса

 

0

Илья Файбисович: Если не мы, то Тор

Вчера суд приговорил к трем годам колонии студентку Александру Лоткову, признанную виновной в причинении тяжкого вреда здоровью Ивана Белоусова и Ибрагима Курбанова во время драки на станции метро «Цветной бульвар» в мае прошлого года.

0

Прекрасная и ужасная московская архитектура: требуется помощь

 

63

Над Бабьим Яром без перемен

 

1

Михаил Гельфанд: Пусть паленые диссертации превратятся в тыкву

СКакие у вас впечатления от работы комиссии? Вы довольны или нет?

Это очень предварительный успех. Теперь хочется его развивать и делать что-то с системой в целом. Главный идеальный критерий звучит так: пусть паленых диссертаций больше не будет, а существующие превратятся в тыкву. Понятно, что эта «программа максимум» сразу выполнена не будет. Есть такая болезнь — филяриоз, еще она называется «слоновья болезнь», когда в человеке живут маленькие червячки, и конечности распухают. Проблема в том, что если человека начать лечить, то червячки сдохнут, начнется массовое гниение, и человек умрет от заражения крови. Ситуация с диссертациями примерно такая же. Если сейчас разово отобрать все липовые диссертации и жестко дисквалифицировать их владельцев, то в некоторых областях науки и, по-видимому, в некоторых органах государственного управления случится коллапс. Допустим, некий человек становится профессором, если у него защитилось семь или восемь кандидатов. Он стал профессором, а впоследствии кандидаты оказываются липовыми. Человек перестает быть профессором?

СВидимо.

А кто знает наверняка? Я не знаю. Или вот: в диссертационном совете должны заседать доктора наук. Потом половина этих докторов лишается степеней. Совет автоматически теряет возможность работать — это ясно, а люди, которые защитились в этом совете, теряют по этой причине свои степени? Или вот еще: на защите докторской степени, как положено, были три оппонента, все доктора наук. Один из них оказался липовым. Становится ли липовой защищенная в таких обстоятельствах диссертация? Есть ли у «липы» обратная сила?

СИ этого никто не знает?

Думаю, что нет. Вот бывают, скажем, истории о человеке, который объявил себя священником, обвенчал несколько пар, а потом выяснилось, что он никакой не священник. Эти люди, которых он «обвенчал» — они жили в грехе или нет? И все это надо прописывать сейчас, в свете вскрывшихся обстоятельств. Видимо, должна действовать «презумпция добросовестности»: человек отвечает за то, что он сделал сам (защитил диссертацию, был научным руководителем или оппонентом, писал отзыв, был членом диссертационного совета), но не отвечает за позднее вскрывшиеся обстоятельства, над которыми он не властен (его оппонент оказался жуликом и т. п.).

Хороший вариант развития событий примерно таков. Во-первых, чисто технически нужно увеличить срок давности при рассмотрении апелляций, или даже, в случае серьезных нарушений, отменять вообще. В 2011 году был введен нынешний срок в три года: если диссертация была защищена больше трех лет назад, с вами ничего нельзя сделать. До этого срок давности составлял 10 лет. Представьте себе человека, который защитился в 2007-м. Когда он защищался, срок давности был 10 лет, потом снизился до трех, а теперь, будем надеяться, станет опять 10. Тот факт, что где-то посередине был промежуток, когда срок снизился до трех лет, спасет обладателя липовой диссертации, который защитился в 2007 году? Кто-то убил свою бабушку, его не нашли, потом смертную казнь отменили, потом ввели обратно, и вот тут его нашли. Он идет на электрический стул? Вы смеетесь, но ни один из тех, кому я задавал этот вопрос, не сказал: смотри пункт такой-то.

СПункт такой-то какого документа?

Вот, опять-таки, я не знаю. В каком документе написано, что закон, ухудшающий положение лица, не имеет обратной силы в уголовном процессе? Я подозреваю, что в ситуации маятника, когда обстоятельства меняются то в одну, то в другую сторону, прямых указаний нет. В любом случае, десятилетний срок надо возвращать. Во-вторых, как бы ни решались эти казусы, ВАК — или та контролирующая инстанция, которая будет существовать, — должна выносить содержательные решения. Даже если формально нельзя лишить степени за истечением срока давности, нужно объявлять, что диссертация, защита и все, что с этим связано, было туфтой. Это будет иметь некоторое моральное воздействие. И третье — на самом деле, с этого надо было начинать — должна быть максимально жестко и подробно прописана процедура апелляции. Есть масса случаев, когда люди писали апелляции в ВАК, и ВАК ограничивался отпиской. Если есть содержательная апелляция с конкретными примерами заимствований, несуществующих статей и прочего, то по каждому ее пункту должен быть дан развернутый ответ: нет, заимствований не было, вам показалось; нет, все наоборот, это списали у диссертанта, а он цитирует сам себя; заимствование есть, но оно должным образом оформлено; или, наконец, это недолжное заимствование в достаточно большом объеме, и оно является автоматическим основанием для лишения степени.

У меня есть два наивных ожидания. Первое: если у человека есть степень, и он ее активно предъявляет миру — например, хочет стать профессором, — то найдется кто-то, кто захочет проверить доброкачественность этой степени. При наличии хорошей процедуры апелляции и лишения степени во всех сколько-нибудь спорных случаях найдется кто-то, кто, грубо говоря, стукнет. В этом смысле история вокруг Андриянова продемонстрировала мощь самоорганизующегося сообщества. Как только образовалась комиссия, обнаружилась масса людей, которые занимаются примерно одним и тем же. Кто-то проверяет чиновников городской администрации, кто-то — депутатов Государственной думы, кто-то — преподавателей и ученых. Если будет предъявлен работающий, с примерами, механизм, то найдется множество желающих заняться этой формой гражданской активности. Это психологически очень естественно: не на митинги ходить, а расчищать пространство вокруг себя — этакий Максим Кац, но не про скамейки и парковки, а про диссертации.

Моя вторая наивная надежда состоит в следующем: если окажется, что система контроля диссертаций работает в простых случаях, то в сложных случаях люди будут следить сами. Есть три типа недиссертаций. Первый и самый простой — очевидный фальшак: плагиат, несуществующие публикации. Второй — это диссертации, сделанные по заказу, но хорошо. А третий — это просто плохие диссертации. Нормальные, написанные самим кандидатом, но плохие. Я боюсь думать про медицинские, но точно знаю, что в технических науках такого очень много. Работы оригинальные в том смысле, что текст ниоткуда не украден, и одновременно совершенно неоригинальные, потому что все уже давно знают о том, что в них написано. Если сегодня мне приходит автореферат слабой диссертации, никакого отзыва я не пишу, потому что он ни на что не повлияет: если система не работает, человек защитится вне зависимости от моих отзывов. Я надеюсь, что люди захотят пользоваться системой для критики по существу. Тогда сам факт наличия некоторого количества отрицательных отзывов может стать сигналом для ВАК — диссертацию неплохо бы рассмотреть подробнее.

Диссертационные советы, которые пекут фальшаки, и советы, которые пропускают слабые диссертации, — очень часто одни и те же советы. Если мы разгоним «фальшивые» советы, то в значительной мере ослабим вал некачественных работ.

СА кто производит эти фальшивые работы?

Есть три категории людей с фальшивыми диссертациями. Это те, кто остались в науке, чиновники и преподаватели. С учеными все просто, в науке все про всех понимают: факт наличия или отсутствия степени не очень существенен. С чиновниками интересная история. С одной стороны — опять-таки, рассуждая идеалистически, — человек, который получил фальшивую степень, обманул всех вокруг, и чиновником или депутатом такой человек быть не может. С другой стороны, они, возможно, не знали, что «так нельзя». Это было настолько принято, что мне легко представить условного честного чиновника, которому в какой-то момент понадобилась диссертация, и он ее заказал, ни минуты не подумав, что здесь что-то не так. Скорость тоже все превышают. Было бы странно вдруг начать строго наказывать за превышение скорости, допущенное год назад. «Все это время мы напрасно не следили за правилами дорожного движения, так что теперь мы тебя строго накажем». И было бы странно сейчас с позором и криками отбирать диссертации. Есть предложение профессора РЭШ Константина Сонина: попросить каждого человека, который хочет сохранить степень, написать об этом письмо в ВАК — кто не захочет лишний раз светиться, просто не напишет этого письма, и все. Второе предложение мое: всякий чиновник может тихо отказаться от своей ученой степени, если он считает, что она липовая, но по прошествии года любой чиновник с липовой степенью изгоняется с позором и со шпицрутенами. Это своеобразная «диссертационная амнистия». Скорее всего, и то, и то не сработает, и следует продумать менее идеалистические варианты.

Наконец, когда дело касается преподавателей, я убежден, что фальшивая диссертация должна вести к полной и окончательной дисквалификации человека, который преподает в вузе. Он, в отличие от чиновника, не может не знать, что он делает что-то не так. Он не может после этого учить студентов не списывать.

Между прочим, председатель разогнанного диссовета профессор Данилов — автор основной линейки школьных учебников истории. Как минимум некоторые из его соавторов имеют фальшивые диссертации. Есть учебник, среди авторов которого, по всей видимости, нет ни одного приличного человека — все так или иначе засветились. А в учебнике рассказывают, как быть патриотом. Но есть и хорошая новость: на недавнем совещании у Путина по поводу единого учебника истории не присутствовал ровно один автор школьных учебников. Угадаете кто?

СУгадаю.

Кстати, многие из этих людей искренне убеждены, что они чисты. Тот же Андриянов сначала заявил, что все это клевета и он подает в суд, потому что вот они, эти статьи, которых якобы нет. И предъявил журналы, в которых якобы были напечатаны его статьи — по всей видимости, напечатаны в единственном экземпляре. Люди обратили внимание, что эти выпуски конкретных журналов отличаются от прочих полиграфически и, что уж совсем чудесно, в одном из журналов нечетные страницы были на левой стороне разворота. А дальше Андриянов неосторожно позволил сфотографировать оглавление этих журналов. Там оказались статьи людей, защитившихся в этом же совете, и тут все началось. Он, может, и дурачок, я не знаю, но вряд ли клинический идиот: если ты в курсе, что это фальшивый журнал, ты не дашь его сфотографировать, в крайнем случае помашешь перед носом. Моя реконструкция выглядит так: он заказал диссертацию, ему ее написали — с липовыми статьями. Выпускники Колмогоровского интерната обнаружили, что таких статей нет, написали апелляцию в ВАК, ВАК спросил «а что у вас вообще происходит?», Андриянов задал этот же вопрос тем, кто пек его диссертацию, и те принесли ему «его статьи». Это единственная логически непротиворечивая реконструкция, которая не предполагает в людях запредельный идиотизм: «Я знаю, что это фальшивая статья, но я всем ее покажу». А госпожа Баландина, доцент из Ставрополя, которая была оппонентом, по-моему, у Владимира Тора, просто-таки купила за свои деньги билет и приехала на заседание ВАК — и уехала только после того, как ей показали, что четырнадцать из ее якобы шестнадцати научных статей элементарно не существуют. Наконец, есть господин Федоренко, по поводу которого были сомнения. В списке причин для лишения его степени был ровно один пункт: МГУ не признал свой отзыв, который лежал в деле Федоренко. Федоренко сказал, что будет подавать в суд на МГУ, потому что его научный консультант лично забирал этот отзыв из университета. И даже успел подать заявление в ОВД, и его многие жалели как жертву недоразумения. Цирк в том, что его диссертация тоже местами переписана — просто на момент заседания комиссии это еще не было известно.         

0

Что такое "Ковент-Гарден"?

 

0

День смерти Сталина как государственный праздник. Тост.

 

2

Говорим Виченца, подразумеваем Палладио

 

9

Леонид Кацва: Мы работаем не с огурцами, а с детьми

СОдна из главных тем московской школьной жизни последнего времени — слияние школ. Как вы к этому относитесь?

0

Дым третьего Рима. Почему нельзя запрещать кальян

В современной России не очень хорошо с категорией «национальное достояние»: великая литература скорее была, чем есть; представители великого русского балета либо уезжают куда подальше, либо бегают друг за другом с кислотой; великие футболисты поиграли пару лет под руководством незнамо как совладавшего с их протестантской этикой голландца и бросили; великие химики-физики получают Нобели, являясь гражданами других стран. И все-таки нам есть чем гордиться: забыть обо всех этих ужасах поможет одна затяжка великолепного русского кальяна — как это ни удивительно, лучшего в мире.

Доказать это утверждение нельзя, его лишь можно, как научную гипотезу, попытаться опровергнуть — столько раз, на сколько хватит легких и авиабилетов. Я кальян люблю, и на каждый город, в котором бываю, стараюсь смотреть еще и с этой, довольно специфической точки зрения. Ну так вот: кальяны Тель-Авива, Лондона, Парижа, Рима, Шарм-эль-Шейха, Праги и многих других городов не идут ни в какое сравнение с московскими — с российской столицей может тягаться лишь турецкая, и то безуспешно. Наконец-то совершенно осязаемые формы принимает изложенная Филофеем концепция трех Римов, при этом выворачиваясь наизнанку: Царьград — Константинополь — Стамбул продолжает быть промежуточным звеном, но Вечный город становится «третьей Москвой». Именно Москва побеждает и Запад, и — за крошечным преимуществом — Восток. Как ей это удается?

Ответ надо искать в словах с корнями «этнос», «гетто» и «традиция». Во всех крупных городах западного мира есть заметные этнические меньшинства, почти везде есть «арабский квартал» — и именно в нем неизменно оказываются заточены все кальянные. В результате они не только держатся, но и посещаются прежде всего представителями соответствующих народов. Основная часть горожан ими не интересуется и, следовательно, не стимулирует их хозяев поддерживать качество на серьезном уровне. Пиццерии, рестораны японской кухни, даже лавки с шаурмой свободно распространяются по городу, а кальянные остаются в специально отведенных для них судьбой и историей районах. А о том, что кальян может появиться в меню европейского, американского, азиатского ресторана в западной столице, не может быть и речи — как, кстати, и о появлении в одном меню суши, карпаччо и мохито, нередкой для Москвы комбинации. Да нет, чего я теоретизирую, дело ведь было так: жил я себе в Лондоне, впервые попробовал там кальян, понравилось, стал курить его в арабских кафе и дома, горя не знал. А потом как-то раз прилетел в Москву и с удивлением обнаружил, что до этого я курил не кальян, а непонятно что.

Здесь надо вспомнить об одном свойстве кальяна, которое отличает его от тех же суши и пиццы: чтобы пересадить его в чужую землю, не нужны люди. Суши можно делать без японцев, пожалуйста — но у вас получатся «московские суши», безумный ассортимент разнообразных вкусняшек со сливочным сыром, беконом и фуа-гра. Пиццу и пасту можно делать без итальянцев, но и тогда, как правило, ничего хорошего не выходит: пусть моими свидетелями выступят россияне, которые пробовали итальянскую кухню на ее родине. Чтобы сделать хороший кальян, не нужен египтянин, турок, ливанец или узбек — достаточно собственно хорошего кальяна, качественного табака, настоящих, а не химических, в таблетках, углей, и немного внимания к процессу. Все. Поэтому суши и пицца в Москве или резиновые, или очень дорогие. А кальян — прекрасный.

Правда, тоже довольно дорогой. Можно обижаться, ведь в том же Стамбуле хороший кальян в пересчете на наши деньги стоит рублей 200-250, а в Москве дешевле 700 ничего приличного не найдешь. А можно и гордиться: вот она, отечественная бизнес-идея, которая вызывает у арабов-кальянщиков всего мира жгучую зависть и уважение. В Стамбуле (Праге, Лондоне, Тель-Авиве) все кальяны стоят примерно одинаково, а в Москве отечественные Левши заменят глиняную чашечку для табака на какой-нибудь экзотический фрукт, плеснут в колбу абсента или коньяка, насыплют в нее, допустим, мишек-гамми, назовут это все «Мечтой шейха» или «Прелестями Клеопатры» — и предложат выкурить за, допустим, тысячи три рублей. Или за пять. Или за десять (честное слово, есть и такие). И люди курят. Их никто не заставляет, а они курят. И это прекрасно.

Наконец, даже если вы ну совсем не любите кальян, у вас есть повод уважать его и бороться против запрета на его курение в ресторанах. Если вы совсем не любите кальян, вы можете не знать, что на свете существует удивительная профессия «кальянщик». Кальянщик — это такой специальный человек, который готовит кальян к употреблению. И осуществляет его постпродажное обслуживание: регулярно меняет угли и следит за тем, чтобы вам было максимально комфортно курить. Получается что-то вроде российской версии гейши. Вы не найдете кальянщика ни в одной, сколь угодно «настоящей», кальянной мира: там и приготовить кальян, и подать чай с пахлавой вполне способен один и тот же человек. Роскошь и дополнительная наценка? Да, наверное, но еще и замечательный случай положительной дискриминации на рынке труда: если бы профессии «кальянщик» не существовало, то очень многие молодые люди из бывших советских республик, которых сегодня принято собирательно называть «таджиками», остались бы без работы или с работой дворника. Мы это уже видели: пятнадцать-двадцать лет назад каждый уважающий себя московский суши-ресторан набирал официанток из представительниц коренных народов России. Только сами владельцы и идеологи тех заведений знают, что именно происходило в их головах, когда они нанимали буряток и тувинок в качестве «японок». Возможно, так они пытались добавить ресторану настоящей японской атмосферы — как они ее понимали. А может, они просто искренне не видели разницы между теми или иными монголоидами. Но потребители, кажется, были не против, а эти самые бурятки точно были за: в борьбе за другие вакансии их разрез глаз был отягчающим обстоятельством. Примерно то же самое происходит сегодня с кальянщиками.

Можно еще много о чем рассказать: о том, например, что только в Москве можно заказать выезд кальянщика на дом, что только в Москве специализированные магазины кальянных принадлежностей предлагают бесплатную доставку на дом в течение двух часов и только в Москве приносят кальяны с одноразовыми пластиковыми трубками, в которых не могли осесть частички угля, слюни предыдущих потребителей и прочая радость. Кому от этого будет легче? Москва — не пляжный Тель-Авив и даже не Стамбул: в условиях нашего климата запрет курения в помещении равнозначен смерти. Могущественное табачное (читай: сигаретное) лобби, даже, кажется, имея в распоряжении чемпиона мира по шахматам, не смогло себя отстоять — у крошечной кучки любителей заморского развлечения шансов нет и подавно. Либо запретят, либо не запретят. Ну так пусть это будет либо написанный загодя некролог, либо приглашение приобщиться к чуду русского кальяна, пока не пришло время писать некролог настоящий.

0

Свобода Ильи Кормильцева

Даже если бы Илья Кормильцев дожил до пятидесяти или семидесяти лет, его было бы трудно представить в образе мудрого дедушки не от мира сего, который учит остальных жить. Жить-то он учил, но совсем не так, как это принято делать: его положительный пример и сегодня очень многими воспринимается как отрицательный. 

Самый очевидный, самый выпуклый факт биографии Кормильцева — продолжительное, с начала 80-х до конца 90-х, сотрудничество со свердловскими рок-группами, прежде всего с Nautilus Pompilius во главе с Вячеславом Бутусовым и Дмитрием Умецким. «Сотрудничество» означает, что другие люди сочиняли музыку, играли и пели, а Илья Кормильцев писал стихи. Двадцать лет назад эти слова можно было бы оставить без комментариев, сегодня не получится: потонувший практически на пике славы «Наутилус» (как, кстати, и «Кино») сейчас видится и ощущается продуктом своего, ушедшего времени в гораздо большей степени, чем дотянувшие до наших дней «Аквариум» и «Машина времени». Я родился в год записи «Разлуки», самого знаменитого студийного альбома «Наутилуса». Большинство людей моего года рождения и моложе не отличит Черненко от Чернышевского и Саши Черного, и музыка того времени (Черненко и около него) не слишком их возбуждает. Конечно, многие слышали, что Ален Делон не пьет одеколон, Тутанхамон был очень умен, а за красным восходом наступает розовый закат — но и только. Участники некогда великой группы тоже не способствуют росту ее популярности у новых поколений. Вячеслав Бутусов поездил-поездил на Селигер и ударился в православие, ушедший из группы еще в восьмидесятых Дмитрий Умецкий успел поработать во многих местах, включая «Российскую газету» (занимал пост гендиректора) и Министерство сельского хозяйства. А Кормильцев и вовсе умер, предварительно успев рассориться со всеми вокруг: с националистами, а заодно и почти со всеми русскими людьми — потому что крыл их почем зря в своем блоге; с теми, кто националистов (и прочих экстремистов) не любил, — потому что выпускал в издательстве «Ультра.Культура» книги не только крайне левых, но и крайне правых, тщательно обходя вменяемую и приемлемую для всех середину.

Да, примерно так могла бы выглядеть глянцевая биография Кормильцева: родился, писал великие тексты для когда-то великих, но практически забытых сегодня групп, после чего немного сбрендил (звездная болезнь? слишком умный?) и умер в расцвете лет. Еще короче: любовь-взгляд-с-экрана и что-то до и после нее, но без разницы, что именно. Очень удобно: ритуально всплакнуть, мысленно поместить биографическую карточку в ящик для «гениев с червоточинкой», столь любимый потребителями популярной культуры, и пойти дальше.

Ключевое слово для понимания подлинной жизни Ильи Кормильцева — «свобода». Свобода, которая позволяет человеку перестать клепать песни из неизменно хороших слов и приличной музыки, не длить всесоюзную славу даже в отсутствие Союза, отказаться от волны авторских поступлений — и вместо этого за гроши делать замечательные переводы Адэра, Балларда, Берроуза, Бротигана, Даля, Кейва, Льюиса, Паланика, Стоппарда, Толкина, Уэлша, Уэльбека, Эллиса. Свобода, которая велит проверять на прочность границы чужой свободы и издавать фашистов и коммунистов просто потому, что кто-то же должен издавать их и следить за реакцией окружающего общества, причем общества российского и российского же государства. Свобода, которая заставляет отчитывать Бутусова за поездку на Селигер в 2006 году, когда Болотная площадь еще никому не снилась, а практически все рок-музыканты без боязни репутационных потерь, а то и с удовольствием ходили на встречи с Владиславом Сурковым. Свобода, которая в конечном счете оказывается дороже всенародного признания, прижизненного и посмертного, верной с точки зрения маркетинга биографии, места среди тех, кто делает новую реальность — или думает, что делает. Свобода тем и отличается от всех разновидностей несвободы, что она у каждого своя, а потому не может быть правильной. Кормильцев жил и умер в своей собственной свободе, каждый из нас любил и ненавидел определенные ее проявления, и лишь немногие были способны сделать два шага назад и взглянуть на всю картину. Сейчас сделать это довольно легко, но уже немного поздно; сейчас сделать это необходимо, иначе потом будет совсем поздно.

Он умирал практически в прямом эфире: в конце января 2007-го приехал в Лондон, почувствовал себя плохо, в местной больнице диагностировали рак позвоночника на последней стадии. Как это обычно и случается, страна немедленно вспомнила, кого вот-вот потеряет, и федеральные каналы во главе с НТВ чуть ли не каждый день выдавали сводки из госпиталя Сент-Томас: Кормильцев уже знал, что скоро умрет, но совершенно искренне удивлялся волнам народной поддержки и сочувствия, которые хлынули на него со всех сторон. Ужас длился две недели. Потом он умер; братья-музыканты организовали несколько концертов его памяти, Вячеслав Бутусов под вой преданных фанатов их странного творческого тандема проигнорировал похороны. Была учреждена литературная премия Кормильцева, о дальнейшей судьбе которой известно не слишком много, исчезло с лица земли издательство «Ультра.Культура» (покойник был бы доволен — на застывшей главной странице сайта написано: «Все, что ты знаешь — ложь»). Новостной повод был отыгран. Воцарилась закономерная тишина.

Человек, который сознательно не делает себе добрую и хорошую официальную биографию на любой вкус, вообще редко удостаивается статуи в национальном пантеоне, а в России этого не происходит практически никогда, но вряд ли Кормильцев мечтал именно о такой памяти. Кажется, поэта куда больше устроило бы то, что произошло на самом деле: его свердловские друзья смогли договориться между собой и с одним из местных муниципалитетов, и в результате на лондонской площади Линкольнз-Инн-Филдз, одной из самых старых, больших и красивых в городе, появилась скамейка с небольшой металлической табличкой на спинке и таким текстом на табличке:

0

У вас шаблон порвался

 

43

Как Сергей Никитин Башмета затравил

 

1

Подайте будущему губернатору Санкт-Петербурга

 

14

Замминистра образования Игорь Федюкин: Многие российские диссертации не выдерживают критики

СВы возглавляете комиссию по расследованию деятельности теперь уже печально известного диссертационного совета Московского педагогического государственного университета.Какие у всего этого могут быть последствия? Что вы можете сделать: выдать рекомендацию? Отозвать ученую степень?

Задача нашей комиссии в первую очередь экспертная — не совершить те или иные действия в рамках регламента рассмотрения подобных ситуаций, а дать экспертное заключение для министра. Такая комиссия не имеет права принимать решения, не может приказать, отнять, дать. Эти полномочия находятся у Высшей аттестационной комиссии. Соответствующие решения принимаются министром по рекомендации ВАК.

СНо эти недавно всплывшие диссертации известных людей, которые требуют экспертного рассмотрения, — они же не одни такие. Существуют ли в нашей науке прецеденты отзыва ученых степеней?

У нас плохо работает система подачи и рассмотрения апелляций — это один из тех пунктов, по которым комиссия, очевидно, должна предложить решения. К сожалению, сегодня эта процедура носит почти формальный характер.

Случаи отмены решений о присвоении степеней и выдаче дипломов есть, но они единичны. Проблема еще и в том, что с недавнего времени у нас был введен трехлетний срок давности при рассмотрении таких эпизодов. В результате иногда даже при выявлении абсолютно вопиющих нарушений никаких дисциплинарных решений мы принять не можем. Поэтому для меня главным результатом работы этой комиссии был бы выход на системные рекомендации: что сбоит в системе и как с этим быть.

Но проблема здесь шире. Даже если оставить в стороне случаи предполагаемого или даже выявленного и доказанного плагиата и мошенничества, есть ощущение, что качество очень многих российских диссертаций не выдерживает никакой критики: эти работы пишутся непонятно для чего, не имеют никакого научного содержания и никоим образом не могут рассматриваться как допуск к профессии исследователя и преподавателя высшей школы. Разумеется, ситуация очень сильно разнится от одной дисциплины к другой: если в одних стандарты в целом сохраняются, то в других наличие степени сейчас может служить едва ли не дисквалифицирующим признаком. Особенно это видно, к сожалению, в общественных науках. Есть направления, получать степень по которым сегодня практически неприлично.

СА Министерство образования эти лишние недоброкачественные диссертации беспокоят — с репутационной точки зрения?

Разумеется. Та ситуация, которую мы рассматриваем, — еще одно свидетельство того, что не работают механизмы внутренней саморегуляции научного сообщества. Даже мне звонят люди, предлагают «помочь» с защитой докторской, «организовать» что-то. Представления о допустимом, о профессиональной этике размыты до какой-то совершенно невообразимой степени. На питерском экономическом форуме в июне министр высказался довольно жестко, но, на мой взгляд, справедливо: «У нас есть ученые, но нет науки». Науки как саморегулирующегося сообщества, где стандарты качества поддерживаются за счет репутационных механизмов. Написать по дружбе, по товариществу, по соседству положительный отзыв на диссертацию не считается недопустимым, да и завалить аспиранта своего коллеги — обычное дело. Допустивший такое человек не становится нерукопожатным, не изгоняется из профессии. Организации и работающие в них люди не отвечают своей репутацией, не отвечают своей карьерой за грубые нарушения этики.

В некотором смысле это тупик. Если механизмы саморегулирования не работают, нам остаются только попытки регулирования извне, ужесточения процедурных требований, закручивания гаек. Это ведет только к умножению бюрократических барьеров, которые, как правило, отсекают хороших людей. Мошенники, люди с административным ресурсом по определению лучше приспособлены для преодоления этих барьеров.

Надо понимать, что профессора ведущего международного университета не допускают к защите слабую диссертацию, не принимают на работу слабого человека не потому, что им министерство сверху критерии спускает, а потому что работают рыночные и репутационные механизмы: если они будут систематически это делать, факультет просядет, и это скажется на их карьере. Конечно, мы будем проводить паспортизацию диссертационных советов — попытаемся оценить их с точки зрения не процедуры, а реального научного результата. Но это только первый шаг — профессиональному сообществу надо думать, как запустить систему, при которой люди и организации стали бы избегать такого поведения именно под воздействием репутационных механизмов.

СВозвращаясь к некачественным диссертациям, зачем они вообще пишутся?

Это действительно любопытно: у людей есть уже все возможные звания и должности, но нет — они готовы позориться, подписывая своим именем чужое сочинение, да к тому же обычно еще очень низкого качества. Казалось бы, есть у политика, предпринимателя амбиция произвести некоторое развернутое высказывание, подвести итог практической деятельности — пожалуйста, напиши публицистическую или научно-популярную работу! Есть нормальная международная практика, когда бывшие или действующие политики для написания таких книг нанимают целую команду ассистентов-исследователей или опытного журналиста в роли ghostwriter, вклад этих помощников открыто признается во введении или даже на обложке. Всем понятно, что общая концепция — авторская, но прорабатывать ее у автора не хватает времени. И это ничуть не умаляет ни роли автора-политика, ни весомости его высказывания. Нет вопросов. Но диссертация — это  принципиально другой жанр.

Стремление получить любой ценой научную степень — отчасти продолжение истории с высшим образованием, которое получает удивительно высокий процент россиян, хотя ценность многих этих дипломов на рынке труда близка к нулю. В этом проявляется сохранившееся с советских времен представление о престиже ученых званий. Но зачастую есть и очевидное непонимание того, что такое стандарты научности в общественных и гуманитарных дисциплинах. Часто сталкиваешься с тем, что люди искренне не понимают, чем их тексты отличаются от действительно научного исследования по истории или государственному управлению. Чем аналитика отличается от исследования. Почему компиляция или простой пересказ эмпирического материала — это еще не научная работа.

С другой стороны мы сами отчасти виноваты, например, когда используем «остепененность» в качестве критерия оценки научно-образовательных организаций или производим доплаты за научную степень, за ученое звание — это стимулирует «возгонку» ненужных защит. От этого нужно уходить: наличие преподавателей с учеными степенями — важный показатель, но только если мы способны оценивать еще и качество этих степеней. Скажем, в вузе X у преподавателей степени из МГУ и Бауманки, а в вузе Y — из никому не известных университетов. Тогда можно делать выводы.

СЧем, помимо расследований, вы заняты в данный момент?

Один из наших флагманских проектов — «Карта науки», которая впервые позволит всем желающим наглядно представить наш научный ландшафт, увидеть существующие и формирующиеся точки роста.

На днях мы встречались с тремя сотнями ученых изо всех областей науки, которые были номинированы научным сообществом для обсуждения и дополнения списка критериев для каждой дисциплины. В конце концов мы должны вместе выработать измеряемые и верифицируемые показатели. После нашей встречи началась работа групп по научным направлениям. За ближайшие несколько месяцев мы соберем данные и проведем их вычистку, а представители сообщества расскажут нам, что надо дополнить и изменить, подстроить под конкретную отрасль знаний.

В качестве анекдота: мне рассказали, что в одном научном институте дают надбавки для молодых ученых по определенным критериям, в частности, там есть критерий «преданность институту». То есть собирается комиссия, оценивает преданность институту и дает надбавку молодому ученому. Здорово, да?

Еще один важный проект — «1000 лабораторий». Нам необходимы гранты, находящиеся  где-то посередине между «мегагрантами» (30 миллионов рублей в год) и относительно небольшими грантами, которые дают научные фонды. Некоторый промежуточный уровень, порядка 15 миллионов в год; эти деньги позволяли бы исследователю сформировать свою исследовательскую группу и начать новый проект. В научном сообществе есть представление, что в силу своего размера — несколько сотен тысяч рублей — нынешние гранты научных фондов могут служить для поддержки уже запущенных проектов, но для создания новых лабораторий этого мало. Очень важно наладить механизм создания тех самых «точек роста», дать возможность перспективным, в том числе молодым исследователям формировать свои группы, запускать новые проекты. Условно говоря, открывать собственный научный стартап, отпочковываясь от больших коллективов, в которых они не имеют возможности развернуться. Мы запустим конкурс в следующем году, а уже в начале 2014-го будут выданы первые гранты.

СВ государственной программе развития науки и технологий на 2013–2020 годы в качестве жестких критериев упоминается рост количества научных статей, опубликованных отечественными учеными, и рост их цитируемости. Это довольно сложный и загадочный процесс. Каким образом его можно стимулировать?

Ничего загадочного тут нет. Есть техническая сторона проблемы: у людей должны быть навыки написания текстов в международно признанном формате, в том числе и на английском языке. Это большой барьер, но преодолимый. Этому надо учить, создавать в университетах специальные центры обучения академическому письму — и не только академическому, кстати, но и в целом профессиональному владению письменными навыками; умению излагать свои мысли в соответствии со стандартами той профессии, в которой вы работаете. Некоторые вузы уже начали это делать, но это действительно сложный и долгий процесс.

И кстати, к вопросу об обучении письму: когда мы говорим о купленных диссертациях, мы забываем, что купленная диссертация — это прежде всего вина научного руководителя. Если он каждую неделю встречался со своим аспирантом, учил его писать, последовательно, по десять раз редактировал черновики одной и той же главы, то никакой купленной диссертации не может быть.

Но существенна и мотивация. Очевидно, что довольно много наших исследователей не публикуют высокоцитируемые, хитовые статьи в международных журналах не потому, что им нечего сказать, а потому, что у них нет для этого стимулов. Зачастую коллеги предпочитают напечатать три проходные, менее проработанные статьи в своем местном издании, чем по результатам того же исследования довести до ума одну большую статью, которая «выстрелит» и получит серьезный резонанс. Очевидно, что система оплаты труда должна быть выстроена так, чтобы ориентировать исследователей и на повышение результативности, и на повышение качества этих результатов.

ССамая понятная часть майского указа Путина — планы по вхождению пяти российских университетов в лучшую мировую сотню к 2020 году. Не получится ли так, что перекос в сторону естественных наук, провал в общественно-гуманитарном секторе заведомо лишит российские вузы самой возможности претендовать на высокие места?

Спорить трудно, некоторые сложности здесь есть, в том числе и потому, что во всех неанглоговорящих странах, не только в России, гуманитарные науки находятся на предпоследнем месте по темпам интернационализации. На последнем, разумеется, право, поскольку там сам предмет в большой степени локален. Но думаю, это не критично. Кстати, среди трех российских вузов, показавших в этом году самую большую положительную динамику в рейтинге QS, есть и МГИМО, специализирующийся на общественных науках. Он поднялся  вверх на 22 позиции (с 389 до 367 места). Быстрее двигались вверх только МГТУ имени Баумана (27 пунктов, с 379 до 352) и Новосибирский государственный университет (29 пунктов, с 400 до 371). Так что при желании и гуманитарии, и представители общественных наук вполне могут добиваться успехов и на международном уровне.

СГуманитарные науки: сложнее обсчитывать, сложнее монетизировать, сложнее развивать централизованным методом. Какое место они занимают в программе развития науки? Когда читаешь эти документы, кажется, что это исключительно про физику-химию.

К сожалению, так и есть. Гуманитарные науки, как и многие другие, официально не входят в число приоритетных направлений. Справедливости ради надо сказать, что аналогичная ситуация складывается и в странах-конкурентах: недавно до нас дошли новости о закрытии кафедры латыни и древнегреческого в уважаемом британском университете.

Конечно, я, как историк, с этим согласиться не могу. По-моему, знание и о человеке, и об обществе — абсолютно необходимый элемент и экономического развития, и вообще существования социума. Возьмем инновационное развитие: рискну утверждать, что это процесс в первую очередь не технологический, не инженерный, а именно социальный. В этом-то и проблема: прорывные технологии у нас как раз есть, а вот изменить поведение людей, изменить отношение общества к поиску нового, к постоянному стремлению к обновлению нам удается гораздо меньше. Это хорошо видно на историческом примере: в XIX веке новейшие западные технологии были в равной степени доступны всем неевропейским странам, но лишь японское общество смогло на основании этих технологий запустить процесс быстрого развития, позволившего Японии за несколько десятилетий превратиться в крупного мирового игрока. Получается, в каком-то смысле России сегодня надо стать Японией эпохи Мэйдзи.

0

Долгая счастливая смерть

 

2

Илья Файбисович:  «Плохой» министр Ливанов

Газета «Известия» со ссылками на анонимные источники в администрации президента выставила оценки действующим министрам правительства Медведева. Семь министров работают отлично (среди них — только что назначенный министр обороны Шойгу), девять хорошо, пять плохо. И, хотя мы не знаем наверняка, кто, с точки зрения АП, самый первый отличник, мы можем назвать самого безнадежного двоечника: текст статьи на сайте «Известий» венчает крупное фото озадаченного Дмитрия Ливанова.

0

Лондон. Картинки с подписями

 

7

Асимметрия на асимметрию

 

25

Восстание ботов против Путина

 

12

Террорист, похожий на президента страны

 

110

Разрешите бастовать, ваше сиятельство?

 

5

Дума поддержала скандальные поправки об усыновлении. Репортаж

Осудить эту инициативу Думы успел не только министр образования Дмитрий Ливанов, но и министр иностранных дел Сергей Лавров, который накануне вечером предположил, что парламентарии примут «взвешенное решение». Довольно неожиданная на первый взгляд реакция Лаврова подкрепляет выдвинутую некоторыми наблюдателями версию, согласно которой «закон имени Димы Яковлева» будет принят в более мягкой редакции, а запрет на усыновление для граждан США по сути призван отвлечь внимание общества от более принципиальной инициативы депутатов — прямого запрета на деятельность в России НКО, получающих финансирование из США.

0